Житие грешника

– Ну что ж, Савелий. Савелий – это что-то типа Сава. Превосходно, ты, Сава, случаем не меценат, не Мамонтов?

– Сам ты Мамонтов.

– Да ладно, брось, давай лучше выпьем, а потом экспонатик проанализируем.

– Ну что ж, давай выпьем, – охотно согласился сторож.

Юноша с лицом сорокалетнего мужчины, невысок ростом, худой и сморщенный, как член после купания, пряча свой пугливый взгляд, озираясь по сторонам, достал из-за пазухи бутылку водки.

– Давай тару, – весело взвизгнул он, вгрызаясь коралловым ожерельем челюстей в бутылочную пробку.

Трясущимися от предчувствия сладостных минут руками разлил содержимое стеклянной посуды в две железные посудины, не дожидаясь реплик со стороны соседа, и не выдвигая собственных тостов, заглотил все содержимое кружки залпом, словно мучаемый жаждой странник. Вытер ладонью расплескавшуюся по подбородку жидкость и закурил. Сторож, тоже ничего не говоря, осушил содержимое кружки, оторвал мягкую хлебную плоть от буханки, понюхал ее и принялся скатывать шарик.

– Пойдем, взглянем, что ли, на покойную? Уж больно хороша.

– А кто она такая, есть документы? – катая хлебный шарик во рту, спросил сторож.

– Не боись, она у тебя тут задержится, покуда не опознает кто. А опознать ее, скажу я тебе, брат, вряд ли удастся, серьезно ушиблась девка. Мордашка в всмятку, как яйцо.

– Как это?

– Как-как, яйцо в всмятку когда-нибудь ел? Ну вот – растеклось по асфальту, а, как известно, шалтая-болтая, болтая-шалтая не может собрать вся королевская конница и вся королевская рать.

– Как старик корову донял, – огрызнулся сторож.

– Одно меня смущает – один башмак у нее на ноге был, а вот другой слетел.

– К чему это? – разжевывая хлебный шарик, спросил сторож.

– А к тому, что примета есть – если из обувки выпал, когда тебя машина собьет, то все, пишите письма, записывайся в жмурики, ну а если остался в обуви – то, считай, родился в рубашке, еще поживешь.

– Ну?

– Что – ну? Эта-то, после того как ее машиной переехало, по башмакам наполовину дохлая выходит.

Грязная простынь коснулась пола, обнажая покалеченную сдобную плоть. Слюни текли по подбородкам возбужденных гиен. Сладкий десерт после горького чая.

– Раздеть бы ее надо, – тонкими нитями натянутых губ пробормотал санитар.

Сторож молча, без лишней суеты, стащил с трупа изодранные лохмотья. Волнующая, оголенная, словно зачищенный провод, плоть молодого тела привела санитара в трепет.