Дань памяти

«Карпатские вершины, вас я вижу вновь, Карпатские долины, кладбища удальцов!»-запомнил я строку из старой солдатской песни, услышанной от деда.

Из полевого лазарета, с места окопных боев, деда отправили на излечение в госпиталь, в г. Киев. Дорога заняла несколько суток, в ранах под бинтами, как он вспоминал, завелись черви – повязки в пути не менялись в течение нескольких дней. Зато потом, в госпитале, за раненными «героями Отечества», наряду с сестрами милосердия, ухаживали и заботились «благородные», так – что справить при этом факте естественную нужду для тяжело раненного было неловко, что вызывало дополнительное смущение и

неудобство.

Дело на поправку шло медленно, раны долго не заживали, – видимо, дед прилагал для этого какое- то солдатское средство. Медленную поправку опережали стремительно развивавшиеся события. Произошла Февральская революция, по городу шли демонстрации, росло недовольство правительством. Лозунги- «Долой войну!», «Мира и хлеба!»– взрывали сознание, заставляли задуматься о бессмысленности дальнейшего кровопролития в изнурительной, ставшей не популярной к тому времени в народе войне.

Едва долечившись и получив по ранению отпуск, дед сел на пароход, на пристани на Подоле, двигаясь вверх по Днепру пару суток спустя, был уже дома. Не имея желания снова идти на войну, возвращаться в окопы, «дизентировал» – выражаясь его же словами и больше не воевал, не участвовал ни в революции, ни в Гражданской войне, -«не хотел проливать больше кровушку, – ни свою, ни чужую!» Хотя мог, как я знаю, быть мобилизованным и в Белую, и в Красную армии, но у него на руках, точнее сказать – на ногах- имелся наглядный пожизненный «документ», который, супротив предложению, мог быть тут же предъявлен по первому требованию.

…Окунаясь в далекое детство, вспоминаю тот чудный «старинный» язык, на котором разговаривали и наш дед Николай, и сестра его, бабушка Поля, имея в своем лексиконе в достатке набор диалектов, смешных, но понятных, знакомых нам слов: – «Пензыя», «Импература», «Алгина» и прочее.