Когда ангелы слепы

Сколько главный судья ни пытался получить от неё хоть какие-то вразумительные ответы, старуха так и не назвала ни своего имени, ни сословия, ни места жительства. Впрочем, всё это было уже известно судьям заранее, и Ганс Рихтер вполне резонно приступил к дальнейшей части судебного заседания.

Повторив все пункты обвинения, главный судья спросил, признаёт ли подсудимая себя виновной во всём этом.

– Ута Франц, признаёте ли вы себя виновной в том, в чём вас обвиняют? – громким и резким голосом спросил Ганс Рихтер.

– Вон отсюда, горбоносый! Вон отсюда, я говорю! – прохрипела в ответ старуха.

Бросившийся к ней тюремщик хотел было снова заковать её в намордник, но судья подал знак, чтобы он пока этого не делал.

– Ута Франц, признаёте ли вы себя виновной в том, в чём вас обвиняет суд? – также громко и резко повторил судья.

– Пошёл вон отсюда! Будь ты проклят, горбоносый червь! – и не думая отвечать по существу, повторила безумная.

– Оскорбление суда не только усугубляет вину, но и является её прямым доказательством, – спокойно и холодно сказал Ганс Рихтер.

Далее судья продолжил согласно interrogatorium- особому вопроснику, бывшему у каждого трибунала, судившего за колдовство. Вопросы interrogatorium вырабатывались судами в виде инструкций к руководству допросов и предлагались однообразно всякой привлечённой к суду ведьме.

– Признаёте ли вы, Ута Франц, то, что являетесь ведьмой? – задал он первый стандартный вопрос, прочитав его по вопроснику.

– Да, да, дьявол бы вас всех забрал! – неожиданно ответила старуха, подняв ропот в зале, в котором было много прихожан из собора, своими глазами видевших её подвиги.

Писарь-протоколист, аккуратно макнув перо в чернильницу, поставил «Ja» напротив строки с вопросом.

– Как давно вы занимаетесь колдовством, находясь под властью злых сил? – зачитал второй вопрос главный судья.

– Ха-ха-ха! Твоя поганая матушка была ещё в утробе у твоей бабки, кривоносый ты поганец! – во весь голос, ехидно смеясь, ответила подсудимая.

По залу прокатился сдавленный смех. Но Ганс Рихтер, флегматичный и глубоко уверенный в своей правоте, оставлял все оскорбления Дурной Уты незамеченными, хладнокровно и педантично продолжая допрос.