Жили два друга

– Это вы сказали, товарищ командир?

– А кто же? Третьего здесь нет.

– Странно.

– Почему странно?

– Вы такой всегда строгий. И вдруг…

– Мне же тебя жалко… не веришь? – он снова назвал ее на «ты», и это было проявлением нового к ней отношения. Она не успела откликнуться. Позади послышался топот. С зажатой в руке пилоткой подбежал Пчелинцев. Его глаза встревоженно остановились на девушке. Переведя дыхание, сержант быстро проговорил:

– Заремочка, как ты пострадала? Двенадцать чертей и одна ведьма посрывали бы эти недозрелые яблоки.

Товарищ командир, я уже все знаю. Спасибо вам за правильное решение… ее ни в коем случае нельзя в госпиталь, иначе наш экипаж ее потеряет, а она…

– Да успокойся, Леня, – перебила его девушка, – и как можно меньше паники. Товарищ командир применил жесткую хирургию, и, кажется, мне сейчас легче. Я даже попробую при вашей помощи подняться. – И она благодарно посмотрела на лейтенанта.

– Да-да, время не ждет, – отводя глаза, сказал Демин, – беритесь за наши шеи и скачите на здоровой ноге к стоянке.

Целый день будете сидеть у самолета. Пушки и пулеметы как-нибудь сами зарядим. А пищу для вас из столовой вот он, сержант, будет доставлять.

– Да я для нее целую столовую приволоку! – горячо воскликнул Пчелинцев. Лейтенант скользнул по нему внимательным, цепким взглядом. Увидел влажные темные зрачки мечтательных глаз, весело вздрогнувшую складку рта, колечки курчавых волос, упавшие на чистый широкий лоб, всю его тонкую, будто собирающуюся взлететь фигурку и подумал: «Любит.

Честное слово, любит. Иначе бы не сиял так». И Демин неожиданно удивился, что против собственной воли залюбовался в эту минуту Пчелинцевым.

– Ладно, – сказал он, придав все же голосу строгость. – Вставайте, Магомедова.

Они пошли – она в центре, с усилием подскакивая на здоровой ноге. Ее сапог нес Демин. Он чувствовал на своей шее прохладную руку Зары, и от этого было приятно и тревожно на душе. «Она на меня опирается левой рукой, на Пчелинцева правой. Интересно, какая рука у нее сейчас нежнее?»

Когда они приблизились к «тринадцатой», воздушный стрелок попридержал шаг и сделал вид, что страшно устал и тяжело переводит дыхание.

И вдруг страдальческим голосом пропел, показывая на самолетную стоянку:

Во Францию три гренадера

Из русского плена брели, и трое

Душой приуныли,

До взлетной дойдя полосы.

Демин неожиданно расхохотался:

– Черт побери! С таким воздушным стрелком не заскучаешь ни на земле, ни в воздухе.