Умереть на рассвете

Ближе к полуночи, поняв, что закуски больше не будет, а пить в горло не лезет, начали расходиться.

– Ты, Ив-ван, млдец! Увжаю! – пьяно икнул Герасим Уханов – косолапый мужик, ростом на голову выше остальных. Кем он ему приходится, Иван не помнил – не то свояком, не то братом четвероюродным.

– Спасибо на добром слове! – отозвался Иван, выпивший не меньше других, но оставшийся почти трезвым.

– Дай я тя пцлую! – облапил его Герасим, норовя поцеловать слюнявыми губами прямо в губы.

– Иди с бабой своей целуйся! – увернулся солдат.

Освобождаясь от объятий, брезгливо обтер липкую щеку.

– Ты чё, не увжаешь? – пьяно обиделся Герасим. Набычившись, сел рядом.

Иван отвечать не стал, принявшись скручивать папироску.

– Табачком угостишь? – спросил Герасим и, не дожидаясь ответа, нахально потянулся к кисету.

Николаев, перехватил загребущую руку, оторвал от газеты клочок, насыпал табачка, подал Уханову. Тот попытался скрутить «козью ножку», но все рассыпал.

– Раззява, – хмыкнул Иван.

Пожалев мужика, отдал тому свой окурок.

– Хорош, табачок-то. Турецкий? – затянулся Герасим, обсасывая самокрутку, как леденец – со чмоканьем и чавканьем.

– С Кубани.

Уханов хотел вернуть окурок хозяину, но Иван, глянув на обслюнявленную газету, брезгливо отмахнулся и свернул новую.

– Ну, чё в деревне-то нового? – поинтересовался Иван.

Герасим скривился, почесал давно не мытую башку:

– А чё у нас нового? Все по-старому. Выпить, да в морду кому дать. Я вон в девятнадцатом годе, на Рожество, Оську Пшеницына прибил, – похвастался Герасим.

 – Помнишь Оську-то?

Оську Иван помнил. В конце семнадцатого вместе с войны пришли. Пшеницын говорил, что досыта вшей в окопах покормил и крови накушался, добровольцем в армию не пойдет. Многие так говорили. Думали, все, навоевались! Ан нет, Советская власть стала забирать в РККА не только добровольцев, а всех подряд. Слышал, что убили Оську, но думал, что на фронте.

– Мы с ним выпили, слово за слово, он мне в морду, я ему в рыло! Он меня топором к-как вдарит! Во, след остался, – разворошив волосы, показал Уханов шрам вполголовы.

 – Добро, что обухом, а не острием! А я его к-как поленом наверну, так у него и череп вдребезги! Утром просыпаюсь – мать твою в душу, не помню ни хрена, башка в крови! Как это я кровью-то не истек? Генаха – сынок мой, в Абаканово съездил, фершала привез. А следом милиционеры катят. Фершал башку зашил, милиционер в тюрьму отвез! Шесть лет дали, год отсидел.