Названец. Камер-юнгфера

И я ему один раз в жизни действительно писал, тому назад лет восемь, прося о высылке десяти аршин бархата для моей покойной жены. Но, как докладываю вам, Архипов уже почти шесть лет приблизительно как скончался.

– Ну, это вы врете! – воскликнул председатель. – Все это будет вам доказано! – И после паузы он прибавил, снова досадливо или раздражительно: – Это все пустяки, это – мелочь! Если Архипов умер, то, стало быть, вы писали не ему, а другому кому. А кому? Мы узнаем и найдем. А теперь я вам скажу – выбирайте! Если ваш сын добровольно вернется, то вы вместе с ним будете посажены в крепость на некоторое время; если он не явится, то вы будете сосланы в Камчатку на вечное поселение.

– Но как я могу, – воскликнул невольно Львов, – выбрать?! Как я могу, будучи заарестованным, просить сына вернуться? Куда я писать буду?

– Вам дозволят написать, в какие места хотите, родственникам и приятелям вашим, у которых ваш сын будет, по всей вероятности, укрываться. Вы напишете писем сколько хотите, хоть целую дюжину, а мы их разошлем.

– Покорнейше благодарю! – выговорил уныло Львов. – По тем письмам, которые я напишу, вы всех этих моих родственников и приятелей заарестуете и привезете сюда же. Не настолько я глуп и не настолько я злой человек!

– А-а!.. – громко воскликнул председательствующий. – Вы вот как! Вы вот как рассуждаете! Ну, погодите!.. Скоро вы запоете на другой тон. – И, обратясь к чиновнику, стоявшему у дверей, он прибавил: – Ведите его!

Когда Львов был уже на пороге, председатель крикнул снова:

– Не назад, а в другой мест!

И с тем же солдатом, который привел его, Львов направился по тому же двору, в тот же коридор, но его привели уже в другой край дома и ввели в крошечную каморку, почти чулан, где стояла деревянная кровать, покрытая рогожкой, стул и маленькая вонючая лохань.

– Времена!.. Господь прогневался на россиян. Или за какие мои грехи Господь наказывает? Или конец света? Нет, времена тяжкие, неописуемые… Но, Бог даст, пройдут, переживем.

V

Действительно, времена были на Руси «неописуемые», как выразился Львов, – времена, которые в памяти людской и в истории остались под названием бироновщины.