Сладкий привкус яда

Этих миллионеров в Арапове Поле скоро как собак нерезанных будет! Ведь Арапово Поле – центр мировой иммиграции, все толстосумы земли спят и видят себя гуляющими по съежившимся улочкам, огороженным замшелыми покосившимися заборами, по которым плывет неровный колокольный лязг от пьяного звонаря.

"И с чего это вдруг князь решил отдать ее замуж за Родиона? – думал я, глядя на округлый профиль девушки. Ее открытый выпуклый лоб, чуть приподнятый кверху носик и пухлые губы почему-то хотелось вымазать в сметане, а потом слизать.

– Ты думаешь… думаешь, что надеяться уже не на что? – спросила она, мокро взглянув на меня.

Ее шерстяной свитер линял, и влажные ладони Татьяны были полны шерсти. Я держал ее руку, словно заячью лапу. Первый раз за время нашего странного знакомства она говорила со мной нормально, без злой иронии.

– А что изменить? – пожал я плечами. – Все сроки вышли.

– Ты говоришь правду?

– Я не хочу давать тебе пустых надежд.

– А как он умер? – спросил водитель, глядя на нас в зеркало. – Замерз?

"Если бы я дал из Катманду телеграмму, – подумал я, глядя на синие щеки водителя и его оттопыренные уши, – то не надо было бы сейчас произносить это гадкое слово."

– Нет, не замерз, – ответил я. – Его убили.

Татьяне стало плохо.

Глава четырнадцатая

Единственный наследник

Князь, глядя из-под седых бровей на карандаш, который без устали крутил в пальцах, сидел в деревянном кресле за столом. На зеленом сукне стояли письменный прибор с промокашкой-неваляшкой, стакан с чаем в серебряном подстаканнике и раритетный томик Баратынского в черном переплете с золотым тиснением. И старик, и его кабинет с отполированной руками и годами мебелью напоминали экспонаты музея.

Большие напольные часы размахивали тяжелым маятником. Где-то в его недрах цокали молоточки. Мы молчали. Князь приказал собраться в своем кабинете всем своим служащим. Первой вошла и села на обшитый кожей диван Татьяна. В черном большом платке, из-под которого выглядывала косичка, она была похожа на летучую мышь с якорным канатом на шее. Я стоял лицом к книжным полкам, рассматривая измочаленные корешки, на которых едва можно было разобрать имена авторов.