У алтаря

Он окинул Ранека взглядом, в котором промелькнуло с трудом подавляемое отвращение, и почтительно, но с ледяной холодностью ответил:

– Вы слишком добры, граф!

Ранек выпустил руки монаха и отошел от него, поняв, что Бруно отталкивает его дружбу. На его лице отразилось глубоко оскорбленное чувство, но не было и тени гнева или презрения, того злого презрения, с каким он говорил о «северном мужике».

– Ты все время хочешь видеть во мне только благодетеля, а не отечески расположенного к тебе друга, – с горечью заметил граф.

 – Я уже отчаялся когда-нибудь добиться твоего доверия и откровенности. Между нами точно лежит непроходимая пропасть, а ведь ты сам должен понимать, что теперь между тобой и всеми нами уже нет того расстояния, какое было раньше: ты занял другое место в свете.

Щеки отца Бенедикта снова слегка покраснели, он точно устыдился чего-то.

– Простите, граф, – пробормотал он, – я сознаю свою несправедливость по отношению к человеку, которому я всем обязан, но…

– Но ты ничего не можешь изменить, – закончил его фразу Ранек.

 – Пусть так! Мне не доставит удовольствия вынужденная привязанность, а тем более притворная. Мы, вероятно, будем часто видеться, так как я собираюсь остаться здесь довольно долго. Пока до свидания!

Граф повернулся по направлению к двери. Подойдя к порогу, он остановился на минуту, как будто ожидая, что Бруно что-нибудь скажет ему, но тот, потупившись, неподвижно стоял на месте. Граф быстро открыл двери и с недовольным видом вошел в гостиную.

– Свидание окончено? – спросил настоятель.

– Бруно все так же неподатлив, как и раньше, – ответил граф, садясь в кресло. – Его замкнутости ничем не победишь!

– Отец Бенедикт снова принял твою нежность с ледяной холодностью? – насмешливо проговорил прелат. – Я так и думал, иначе ты не расстался бы так скоро со своим любимцем. Ты сделал бы гораздо лучше, если бы всю свою нежность отдал собственному сыну.

– Как собственному? – воскликнул Ранек. – Разве Бруно…

– Я говорю о наследнике майората, – перебил брата прелат, – о твоем сыне, графе Оттфриде фон Ранеке, ему одному должна принадлежать твоя любовь, а отец Бенедикт не поймет твоей привязанности и не должен понимать.

– Не говори мне ничего об этом, – возразил граф, опустив голову на руки, – ты знаешь, что здесь мы расходимся с тобой.

– Да, и очень сильно. Ты никогда не поборешь своей слабости к Бруно, я в этом давно убедился. Ты прав, не стоит спорить, переменим тему разговора.