Фазерботы

Андрюха охоту любил. Те места, как свои пять знал. Говорил, по фиг ему все эти заслоны, засады. Своими тропами, как шило сквозь вату ходил туда, сюда. Я его предупреждал – подцепишь, говорю, какую-нибудь заразу или радиации хапнешь. Он все отмахивался, дескать, дозиметр у него войсковой имеется и противогаз к тому же годный. Я сейчас понимаю, был он одним из первых сталкеров, кто рискнул по зараженным землям топать. Бывало, уйдет, дня три не показывается, а то и пять. Вернется к себе в избу, запрется, отсыпается сутки, потом умоется, побреется и ко мне жракать идет.

После стопки другой оттает, по его лицу сразу было видно – глаз мутнеет, словно бражка, щеки с губами расплываются в лыбе, и начинает рассказывать, что за кордоном видел. Добра, говорил, брошенного много. Деревни, поселки, заводы, воинские части, техника – все заражено – не подойти. Мечтал брательник о каком-то спецовом комбезе от излучения. Боялся далеко забредать. Так, по границам шнырял, Припять только через бинокль рассматривал. Как-то приволок трехлапого зайца. Вся деревня пришла смотреть. Участковый приезжал. По зайцу приборчиком каким-то водил, на стрелку смотрел. Потом протокол составил, зайца в мешок кинул и в люльку. Перед тем как уехать Андрюху предупредил, чтобы в те леса не совался больше. Мол, такой дичью сам отравится и деревню загубит. Андрюха некоторое время и не совался. А потом снова приволок. В деревню не понес, меня позвал. В «брусничную балку» привел. Когда ветки убрал я впервые увидел слепого пса, мертвого, правда. Жутко стало, до мурашек. «Что же, – думаю, – за нечисть там бродит, на радиоактивном пепелище?». К чертовой бабушке брательника послал, сказал, что чокнутый он и своей смертью не умрет. Он даже не моргнул, вытащил из-за пазухи тряпицу. Помню, разворачивает ее не спеша, ухмылялся так, будто индейцу бусики собрался впарить. Стянул, наконец, лоскуток, а под ним спиралька странная такая, светится, переливается вся. Красивая до невозможности. Посмотрел я на Андрюху, а он на спиральку эту глаза таращит и вид у него, словно завороженный, загипнотизированный ею. Вижу в них, в глазах его, что душу за нее он уже отдал. Испугался я тогда не так за него, как за себя. Захотелось такую же, подумал, а сколько там еще всякого. Точно помню, как будто личинка, червячок зашевелился, вот прямо в груди, тута, – сталкер положил ладонь с растопыренными пальцами справа на грудь, потом сжал в кулак, комкая ткань куртки, словно вырвать хотел паразита.