Катя, прости

Дига – молодой и сильный, настоящий сторожевой пес. Весил как здоровый мужик, да и ростом в стойке на задних лапах не уступал. Ел этот монстр тазиками, которые нам велено было таскать ему каждое утро до завтрака.

– Сам не поешь, а охрану покорми, мало ли что он вычудить может, – говорил Лерочкин папа.

Своих пес не трогал – тонкости строгой дрессировки, а вот с чужими не церемонился, поэтому все деревенские старались обходить наш дом стороной.

Мы кормили пса как придется. Он послушно терпел голод и с благодарностью уплетал долгожданную похлебку, никогда не жаловался и продолжал вилять хвостом, даже если, еле продрав глаза ближе к полудню, мы шли в огород чистить зубы вместо того, чтобы варить своей охране тазик еды.

Очередным голодным утром пес не выдержал, перемахнул через забор и отправился по зову носа. Нос привел его на скотобойню, откуда Дига стащил тушку теленка, а затем как ни в чем не бывало вернулся домой. Несколько дней пес питался своим трофеем, а от нашей каши отказывался, что неудивительно.

Когда приехал в деревню Лерочкин папа, его уже поджидал сюрприз. Местные жители долго ругались, а он слушал с серьезным видом и кивал. Придя домой, он потрепал пса по голове и назвал «добытчиком». А нас троих усадил на диван и в течение часа, расхаживая по комнате, рассказывал нам об ответственности, о дрессировке, о режиме дня, о халатности и возможных последствиях, затем строго наказал ни в коем случае не забывать кормить собаку, делать это каждый день в одно и то же время и в достаточном количестве.

Все лето Данька кормил пса и воспитывал нас с максимально возможной строгостью, прилетело-то ему, как самому старшему. Он устраивал нам словесную порку каждый раз, когда мы возвращались домой чуть позже установленного времени, поэтому мы старались не опаздывать.

Дабы отучить нас ругаться матом, за чем мы были случайно замечены, Данька накормил Лерочку стиральным порошком. Лерка обиженно прополоскала рот водой, плюясь пузырьками, но не сказала ни слова.

Настала моя очередь. Ко мне такие меры применять было нельзя, я все же не кровная родственница, и меня Данька решил закрыть в сарае, чтобы посидела в темноте с мышками и пауками и подумала о своем поведении.

Он вытащил меня во двор, открыл дверь маленькой, темной, без окон, грязной сарайки, заваленной всяким ненужным хламом. Свет в нее попадал лишь через открытую дверь и щели в потолке и стенах. Жуткое помещение.