За стеной сна

Сравнивать кончину великого вождя мирового пролетариата с каким-то царём?! Однако ничего не сказал.

Илья пристроил авто сзади Дома союзов, о чём-то перетолковал с охранником, подошедшим к ним с расспросами, при этом показал сложенную вдвое бумагу с печатью.

Та же самая бумаженция позволила им беспрепятственно пройти и в святая святых, место, где проводили в последний путь Владимира Ильича.

Высокие потолки, роскошные люстры, мраморный пол, – всё как будто предназначено для балов и торжеств Императорского семейства, где мужчины во фраках, а дамы в шикарных платьях из модных салонов Парижа и Лондона.

Теперь же те времена канули в Лету. Гости со всех сторон Советского Союза собрались на писательский съезд. Вместо бриллиантов – перламутровые пуговицы, а вместо декольте придворных дам – строгие блузки женщин-писателей.

Правда, лаптей тоже не стало, хотя забавно представить бородатого крестьянина с котомкой через плечо и в лыковых лаптях, рассуждающего о последней повести Бориса Пильняка.

Нет, такой патриархальной картинки собравшимся увидеть не довелось, всё-таки в конце года будем праздновать семнадцатую годовщину Великого Октября. Подтянули благосостояние по всей державе, может, усреднили, но такой вопиющей нищеты, как при царе-батюшке не было.

– Раньше ведь как, – рассуждал Сева Пестриков, на ходу здороваясь с делегатами съезда, (знали его, похоже, пол-Москвы), – на одной чашке весов царь с придворными, да купцами, помещиками и духовной знатью, а на другой – многомиллионный народ Империи.

И, представь, Вадим, весы уравновешивались! Царский двор тяжелёхонький, всё богатство да сила в нём сосредоточилась.

Илья шёл молча, в полемику со своим то ли товарищем, то ли просто знакомым не вступал, широкой публике в отличие от говорливого Севы известен не был. Но здоровались с ним представительные люди, в глазах которых читались властность и тайное знание. Таких было совсем немного, но их Вадим почему-то сразу выделял из литературной братии.

– А сейчас как? – не удержался и спросил Вадим.

Историю страны он знал, хоть и однобоко. В школе раз и навсегда заклеймили царя, капиталистов, а вместе с ними и буржуазных философов. Зачем читать Гегеля да Канта, когда одна тоненькая книга Иосифа Сталина уже вобрала в себя всю мудрость человечества. Даже Лев Толстой уцелел из-за воспоминаний Горького о том, что Ильич ценил его, да и вообще кстати оказался зеркалом русской революции.