За стеной сна

 – Кто ты, и кто они? То, что ты написал, веками будут люди читать, а от этих что останется?

Он презрительно ткнул вилкой с нанизанным на неё скользким груздем в сторону Жданова и Кагановича.

Затем вздохнул и добавил.

– Да не кипишуйте вы, не злитесь, я и к себе свои же слова обращаю. А вот Горький – это глыба, равная Толстому. Человек, всё познавший и испытавший. А про Панферова ты в точку самую попал. Ну что за писатель? На одни названия его романов только полюбуйтесь! «Пахом»! «Развал»! «Стальной конь»! Ну что это, право, такое? Нет чтобы с Пастернака пример брать.

Вот кто далёк от шаблонов и трафаретов! Его надо выдвигать, а не таких, как Парфёнов.

Жданов набычился, нахмурил брови, отодвинул в сторону даже тарелку с осетриной.

– Вы там дружбу с разными Зощенками да Пастернаками водите. А по мне, они настоящие вредители. Этот Зощенко ваш, например, настоящий подонок литературы. Что он себе там позволяет в своих сатирах? Тоже мне Гоголь нашёлся. А Пастернак? Не стихи, а какая-то, прости Господи, заумь да белиберда.

Сейчас стране нужен социалистический реализм. Мы должны народ поднять на строительство новых городов, завод, фабрик. Нам нужна не лирика, а пролетарская энергия и напор.

Бухарчик насмешливо слушал филиппику главного идеолога страны, потёр огромный лоб, затем вздохнул и произнёс:

– Фанфарон ты, Андрюша, про меня хоть и говорят, что я недоучка, но по сравнению с тобой я прямо академик.

Райен и Рогов сидели за одним из второстепенных столов, поставленных кругом, точнее, квадратом возле главного ждановского.

Литераторы поначалу говорили мало, набрасывались на невиданные деликатесы и в огромных количествах поглощали шампанское, вино и водку самых лучших сортов. Три сотни человек выпивало, кушало, наслаждаясь благословенным моментом. Для того и сделали революцию, для того и прогнали царя, попов и буржуев, чтобы самим зажить по-человечески.

Внезапно раздались крики:

– Тихо! Тихо! Горький тост говорит!

Вадим увидел, как взметнулась вверх высокая фигура Буревестника революции.

Знакомые до боли высокие скулы, обвислые пшеничные усы, худоба. Говорят, что он долго болел туберкулезом. Ничего, в Крыму поправится. Такого писателя любая власть будет лелеять и оберегать.

Алексей Максимович поднял бокал и громко произнёс:

– Товарищи! Мы собрались здесь не просто как писатели, но как строители новой культуры, социалистической культуры.