За стеной сна

Миронова, возможно, можно было даже назвать симпатичным, если бы не грубый шрам, шедший через левую щёку – след казацкой шашки времён Гражданской войны.

Так что, как мужчина, он тоже представлял интерес для Любки, чей муж больше любил горькую, чем её саму. Однако бабу Маню в обиду давать тоже не следовало. В дело вступала не только женская солидарность, но и чувство справедливости.

– Баба Маня стольких людей с того света вытащила, что тебе, Николаич, и не снилось. И никого она не баламутит.

Председатель жадными затяжками докурил папиросу, кинул на землю и тщательно растёр окурок тяжёлым чёрным сапогом.

– Как же не баламутит, когда велит молитвы больным читать?

– Ну и что тут такого, – удивилась Любка, – от ентого никакого вреда нет, а лишь польза.

– Так, может быть, ты, Любаня, и в Бога веруешь? – ахнул Миронов.

– А, может, и верю, что ты мне сделаешь? – заявила Любка и ещё сильнее выставила вперёд красивую грудь в розовой кофточке.

Павел Николаевич на секунду потерял дар речи.

– Этого я лично от тебя, Любовь, не ожидал. Ты же грамотная баба, а туда же, поповским сказкам веришь.

– Не верю я никаким сказкам, а вот в заговоры бабы Мани оченно даже верую. Уходи ты отсюда, Павел Николаевич, подобру-поздорову, пока нехорошее не приключилось.

Председатель усмехнулся.

– Ты вроде не дома, а меня прогоняешь, Любаня, как же так-то, не гостеприимно даже.

Баба Маня всё это время молча слушала перепалку председателя и Любы, в разговор не вмешивалась, только смотрела то на соседку, то на Миронова.

– А про заговоры ты загнула, наука давно доказала, что Бога нет, а тем более ваших шарлатанских заговоров. Вот, смотри, что я сделаю сейчас в доказательство.

С этими словами Миронов задрал свое обезображенное шрамом лицо вверх, собрал в рот побольше слюны и смачно харкнул в небо.

– Вот тебе, Боженька, прими харчок от коммуниста. Если ты есть, сделай что-нибудь со мной. Да только нет тебя, а плюю я, чтобы вразумить разную безграмотную сволочь, баламутящую людей.

Харчок описал дугу и опустился прямо на босую ногу бабы Мани. Та брезгливо отвела её в сторону, а затем оторвала от листа здорового лопуха небольшую краюшку и вытерла мутноватую жёлтую жидкость.

Любка оцепенела.

– Ты что это, гад, творишь, падлюга, мало крови из нас выпил? Так уже и божьего человека обидеть решил?

Председатель, раздосадованный и своим поступком, и таким неудачным плевком, поначалу хотел обратить всё в шутку.