Тысяча осеней Якоба де Зута

– А не слишком ли присутствие девушки, – спрашивает Ауэханд, – будоражит юношей… в неудобьсказуемых местах?

– Не в тех случаях, – Фишер покачивает джин в стакане, – когда у нее на лице шматок бифштекса прилеплен.

– Господин Фишер, так говорить неучтиво, – вспыхивает Якоб. – Эти слова не делают вам чести.

– Не притворяться же, будто этого нету, де Зут! В моем родном городе такую назвали бы «тросточкой слепца»; только незрячий вздумает ее коснуться.

Якоб представляет себе, как расквашивает пруссаку лицо кувшином дельфтского фарфора.

Свеча кренится на сторону; воск стекает по подсвечнику, застывая каплями.

– Я уверен, – произносит Огава, – когда-нибудь барышня Аибагава выйдет замуж на радость.

– Знаете, какое самое верное лекарство от любви? – спрашивает Гроте. – Свадьба – вот какое!

Мотылек, беспорядочно взмахивая крыльями, стремится в пламя свечи.

– Бедолага Икар! – Ауэханд прихлопывает его кружкой. – Ничему-то ты не учишься…

* * *

Ночные насекомые трещат, звенят, хлопочут; зудят, свербят, стрекочут.

Хандзабуро храпит в каморке рядом с дверью в комнату Якоба.

Якоб лежит без сна под сеткой от комаров, одетый в одну лишь простыню.

Аи, губы приоткрываются; ба, смыкаются вновь; га, у корня языка; ва, нижняя губа прикушена.

В который уже раз он заново переживает сцену в пакгаузе.

Ежится, понимая, что выставил себя настоящим чурбаном, и тщетно пытается переписать пьесу по-другому.

Раскрывает забытый ею веер. Обмахивается.

Белая бумага.

Где-то стучит колотушка стражника, отмечая время по японскому счету часов.

Блеклая Луна попалась в клетку полуяпонского-полуголландского окошка…

…Лунный свет плавится в стеклянных квадратах окна, а процеженный сквозь бумажные – рассыпается меловой пылью.

Скоро, должно быть, рассвет. В пакгаузе Дорн ждут бухгалтерские книги за 1796 год.

«Анна, я люблю Анну, – твердит мысленно Якоб, – а милая Анна любит меня».

Он потеет, уже покрытый тонкой пленкой пота.

«Барышня Аибагава недостижима, ее нельзя коснуться, она как девушка на портрете…»

Ему чудятся звуки клавесина.

«…Когда смотришь на нее в замочную скважину уединенного домика, на который наткнулся случайно и никогда в жизни больше не увидишь…»

Мелодия хрупка и эфемерна, соткана из стекла и звездного света.

Якобу она не мерещится: это доктор играет у себя в длинной узкой комнате на чердаке.