Царь и гетман

А скрипучий голос «дида» опять заныл, мало того – зарыдал, потому что зарыдали «бидни невольники»:

Ой, як козаки тее зачували,

Билим лицем до сырой земли припадали,

Плакали-рыдали.

Дивку бранку,

Марусю-попивну Богуславку

Кляли-проклинали:

«Та бодай ты, дивко бранко,

Марусю-попивно Богуславко,

Щастя й доли соби не мала,

Як ты нам святый праздник, роковый день Великдень сказала!»

И важный Мазепа, этот «батько козацький», и Кочубей, и их гости, и все эти босые и обутые бабы и «жиночки», «дивчата», «дивчаточки» и «дитвора» – все это с глубоким вниманием и интересом слушало родную, дорогую для каждого украинца повесть страданий их бедных братьев, словно бы это было народное священнодействие, поминовение тех, которые теперь, в этот светлый праздник, изнывают в темной неволе, вдали от милой родины…

Но особенно потрясающее впечатление на женщин произвели последние, заключительные строфы думы, когда слепой поэт, нарисовав, как Маруся Богуславка, освободив невольников, прощалась с ними, рыдающим голосом изображал это прощание:

Ой, козаки,

Вы, бидни невольники!

Кажу я вам, добре дбайте,

В городы християньски утикайте,

Тильки прошу я вас одного – города Богуслава не минайте,

Моему батькови й матери знати давайте:

Та нехай мий батько добре дбае,

Грунтив, великих маеткив не збувае,

Великих скарбив не збирае,

Та нехай мене, дивки бранки,

Маруси-попивны Богуславки,

З неволи не вызволяе:

Вже я потурчилась, побусурменилась —

Для роскоши турецькои.

Для лакомства нещастного!..

– Ото ж проклята! – невольно вырвался крик у молоденькой, белокурой Горпины, которая все время молча слушала надрывающее душу причитанье. – От проклята!

– Де не проклята! – подтвердили бабы. – Потурчилась, суча дочка…

А Мотренька, вся попунцовевшая от волнения, сожаления и стыда, при последних словах лирника бросилась к матери да так и повисла у нее на шее…

– Мамо? Мамо? – лепетала девочка. – Яка ж вона негожа… яка вона, мамо!.

– Хто, доню?

– Маруся-попивна Богуславка…

И девочка разрыдалась… Все были растроганы… Даже молчаливый Мазепа, у которого заискрились старые глаза, тихо подошел к своей крестнице и перекрестил уткнувшуюся в подол Кочубеихи черненькую головку.

Мотренька с той поры никак не могла забыть ни Маруси Богуславки, ни «бидных невольникив»…

В то время, когда началось наше повествование, крестнице Мазепы было уже шестнадцать лет.