Царь и гетман

А старик, чутким ухом своим уловивший и этот невольный стон матери, и едва слышные вздохи других слушательниц, продолжал, разом возвысив свой дребезжащий голос до октавы:

Ой тоди до их дивка бранка,

Маруся-попивна Богуславка

Прихождае,

Словами промовляе:

«Гей, козаки,

Вы, бидни невольники!

Угадайте, що в наший земли християньский за день тепера?»

Що тоди бидни невольники зачували,

Дивку бранку,

Марусю-попивну Богуславку

По ричах познавали,

Словами промовляли:

«Гей, дивко бранко,

Марусю-попивно Богуславко!

Почим мы можем знати,

Що в наший земли християньский за день тепера,

Бо тридцять лит у неволи пробуваем,

Божого свиту, сонця праведного у вичи соби не видаем,

То мы не можемо знати,

Що в наший земли християньский за день тепера?»

То дивка бранка,

Маруся-попивна Богуславка

Tee зачувае,

До козакив словами промовляе:

«Ой, козаки,

Вы, бидни невольники!

Ой що сегодня у наший земли християньский Великодная суббота,

А завтра святый праздник, роковый день Великдень…»

Стон прошел по всему сборищу добрых слушательниц… С последним визгом струны словно оборвалось у каждой из них на сердце…

Мотренька стояла как окаменелая, не чуветвуя, как из ее широко раскрытых глаз катились крупные слезы и капали на красивые крашанки, которые словно замерли в ее руках.

В это время на крыльце панского дома показалась фигура старого гетмана. За ним вышли Кочубеи и находившиеся у них вместе с Мазепою гости.

Кружок, обступивший лирника, при виде панов дрогнул и хотел было расступиться; но Мазепа махнул рукой, и все остановились.

Мотренька ничего этого не видела, не спуская глаз с лирника, который тихо тренькал по струнам и молча кивал седою головой, как бы давая роздых наболевшей груди и глотая накопившиеся в груди слезы.

Около слепого лирника сидел маленький хлопчик. Это был вожатый слепого бродяги и его «михоноша»[16 - Михоноша – мехоноша, носитель мешка для подаяний.]. Хорошенькое личико ребенка, которое, по-видимому, ни разу в жизни не было обмыто заботливыми руками любящей матери, непокрытая головенка с спутавшимися прядями никогда не чесанных волос, босые ноги, вместо сапогов обутые в черную кору засохшей грязи, – все это, буквально «голе и босе», само напрашивалось на сожаление и участие; а между тем ребенок беззаботно играл красным яичком, не обращая внимания ни на вздыхающих слушательниц, ни на плачущую бандуру своего «дида».