Секретные архивы ВЧК–ОГПУ

В Тобольске я пилил кругляк вместе со своей дочерью Марией. Препятствий со стороны властей не было. Что случилось теперь, я позволю себе спросить?

– В Екатеринбурге другие условия, – ответил Войков. – Строгий режим, установленный для заключенных, не предусматривает выполнения ими работ ради личного удовольствия.

– Позвольте, но я не вижу оснований для отказа! Опасения властей напрасны. Я не собираюсь бежать из-под стражи.

– Это было бы невозможно! – твердо заявил Войков. – Здесь охрана из рабочих и крестьян.

В этот миг сзади подошла Александра Федоровна, взяла мужа под руку и, уводя его в другую комнату, бросила по-французски:

– Уйдем, Ники! Эти варвары ничего не понимают.

Варвар Войков прекрасно знал французский, поэтому так же по-французски поставил бывшую императрицу на место:

– Но-но, мадам! Попрошу без оскорблений.

– Ты, смотри, – шепнула она мужу, – нахватался где-то по-французски. Но произношение! – презрительно скривила она губы.

Да, с произношением у Петра Лазаревича Войкова были нелады, ведь из гимназии его «за увлечение политикой» вышвырнули, а когда бежал во Францию и поступил в тамошний в университет, из-за той же политики учился кое-как. Но это не помешало ему сделать головокружительную карьеру советского дипломата. Правда, ярлык убийцы, который к нему прилип, этой карьере серьезно мешал: на том основании, что он был членом Уральского совета, принявшего решении о расстреле царской семьи, агреман полпреда в Польше ему долго не выдавали.

Агреман Петр Лазаревич получил, но, как показало время, лучше бы он его не получал. Перед отъездом в Варшаву Войков побывал на Лубянке, где его поставили в известность о том, что бежавшие из Советской России монархисты поклялись перебить не только членов Уральского совета, но и вообще всех, кто так или иначе был замешан в том, что произошло в Доме особого назначения.

Приняв эту информацию к сведению, Войков был предельно осторожен и без особой нужды в город не выходил. Но 7 июня 1927 года он был обязан появиться на вокзале.