Илья-богатырь

Ты сильная, как эта женщина, что родил Бога вашего. Я знаю про нее.

– Поклянись!

– Клянусь, – сразу ответил Ильдей. – Буду служить Ярополку.

– А что ж ты не торговался, никакой с меня клятвы не взял либо выкупа? – спросила Ольга, когда принесли им закуски и яства и стали потчевать.

– Я хан, а не торговец, – сказал Ильдей. – Зачем многословие? Бог мои слова слышит.

– До Бога, сказывают, далеко… – улыбнулась княгиня.

– В степи много ближе, – засмеялся печенег. – Да и стража твоя слышала.

Он кивнул на немо стоящих дружинников.

– Это не стража, это посланцы… – задумчиво сказала Ольга.

Она умерла вскоре после того, как прискакал с дружиной Святослав. Сражаться ему ни с кем не пришлось – печенеги ушли в левобережную приднепровскую степь.

Святослав отпарился в бане, отоспался и собрался было в обратный путь.

– Погоди, – ухватив его птичьей старческой рукой, сказала княгиня-воительница. – Схорони меня, тогда уезжай.

Это произошло быстро. Весь Киев оплакивал Великую Хельги – Ольгу, Елену.

Святослав глядел на них, опустив длинные усы на грудь. И видел то, чего прежде не замечал, – эти люди были едины потому, что почти все рыдающие у гроба были христиане. Их было много, они шли и шли, теперь уже не таясь: молодые и старые, рабы и дружинники, смерды и беглый люд, горожане и бояре. Они были едины в горе и в молитве. Пришли из степи крещеные печенеги и аланы, приехали греки и православные подданные Хазарии…

Одни варяги да славяне-язычники плотной кучкой окружали Святослава.

– Вот они – кроткие! – с ненавистью думал Святослав, глядя на толпы рыдающих и прущих, как бараны, ко гробу Ольги людей. – Здесь ведь и те, кого примучила она. Здесь и древляне, и вятичи, и до сих пор непокоренные северяне. Те самые, что пропустили невозбранно печенегов через свои земли ко граду Киеву. Печенегов! Врагов своих! Или, может, они врагом Киев считают? Скорее и печенегов, и Киев и радуются, когда враги дерутся между собой».

Князь смотрел на море белых славянских рубах, на сермяги, что плыли по улицам за гробом. От его глаз не ускользнуло, что некоторые его дружинники крестятся и что-то шепчут. И эти – «кроткие»! Вот куда зараза достигла!

На минуту ему стало страшно. Безоружное многолюдье – неотвратимое, как горный обвал или половодье, более напоминающее стихию, чем людской поток, – было страшнее любого войска.