Атаман Ермак со товарищи

Мальчонку, как ветром, сдуло.

– Эх!– сказал, усаживаясь к Ермаку на постель, Алим. – Жениться тебе надоть… Ишо своих бы нарожал.

– Куды! Я уж седой весь.

– Седина бобра не портит. Вон Царь-то наш постарее табе будить, а ничаво, царевича спородил… Дмитрия-то.

– Одного-то спородил, а другого-то посохом угодил…

– Ииии, – сказал Алим. – Страх! – Алим сидел, как приехал, не отстегнув сабли, не сняв тегиляя.

– С чем приехал-то? – спросил Ермак, подымаясь. Алим слил ему умыться над тазом, подождал, пока атаман расчешет гребнем густые седеющие кудри.

– Да вот уж приехал, – сказал он, наконец. -Нонь был я в Разрядном приказе, стрел дьяка знакомого. Сказывает, навроде на тебя указ есть – в Пермский городок воеводой идти.

– Колокол льют! – не поверил Ермак. – Еще скажешь, воеводой! Когда это казаки воеводами делались? Казак он и есть казак – – меня Царь назначить не может. Я ему не присягал!

– Ну, как бы воеводой! – сказал Алим, – Казаками командовать, супротив сибирских людишек.

– Давай-ко не так скоро сказывай! – Ермак уселся против кума. – Откуда голос?

– Стало быть, стрел я дьяка. То да се… Он и гутарит – война, мол, кончается. Навроде Баторий от Пскова уйти собирается.

– Вона! – – сказал Ермак. – Так наступать скореича надоть!

– Кем? Войско все в художестве. Да и крымцы на границу выходят. Которые против литвы стояли, уже на юг потянулись. На Волгу.

– Эта новость невелика, – улыбнулся Ермак. – Я-то причем?

– Дак вот навроде Строгановы выпросили цареву грамоту, чтобы казаков и прочих воинских людей к себе на службу звать, ради обороны от тамошних басурманов…

– Ну, а я-то как в воеводы?

– Сказывают, у Царя про тебя спрос.

– Ну вот! – сказал Ермак. – Другой голос. А то воеводой!

– А кем?

– Поди знай! На Руси нонече в славе, а завтра в колодке…

– Да полно тебе жалиться! Ты в служилом разряде.

– Ну, помнит, и слава Богу, – отгрворился атаманн, – а то лучшее, чтобы и позабыл… Сказано близь Царя, близь смерти…

Но и за завтраком, когда нес ко рту ложку с толоконной кашей да хозяйку похваливал, не мог отогнать тревожное предчувствие – не любил он, когда про него в царском терему спрашивали. Всегда это становилось предвестием беды или тяжкой службы.