Жребий вечности

Именно так эти неучи с университетскими дипломами и будут формулировать судьбу солдат твоего корпуса: «погубленные фельдмаршалом…»

Со своей «пальмы» – как он называл гамак – Роммель так и не спустился. Тем не менее образно представил себе, как десятки тысяч глаз по обе стороны плато провожают в эти минуты неизвестно откуда появившийся и неизвестно куда бредущий караван, самим появлением своим отрицающий какие-либо притязания чужестранцев и на эту землю, и на власть над ее народом.

Даже вьючные верблюды в этой Богом проклятой пустыне взирали на пришельцев, как на унтерменшей – вот что здесь происходит! Как на унтерменшей и прочих недочеловеков!

«Интересно, у кого первого сдадут нервы? – неожиданно загадал Роммель. – У моих легионеров? Нет, у британцев?»

Однако все гадания Лиса Пустыни, как называли теперь генерал-фельдмаршала, оказались напрасными: выстрела так и не прозвучало.

Прошествовал последний верблюд, караван растворился в мерцающей дымке, и только теперь Роммель ощутил, насколько одиноко и тоскливо ему в этой стране-пустыне. И насколько она неизлечимо пустынна.

«Нет, – с яростью молвил он себе – все против тебя на этой земле. Казалось бы, та же пустыня, те же караваны. И те же англичане – в лютых врагах… Все вроде бы то же самое, что представало и перед Наполеоном, даже предательство “вольфшанцкой Директории”. И почти та же слава.

Но жестокость бытия в том и заключается, что в глазах современников ты предстаешь всего лишь тенью Бонапарта. Только тенью. И что из того, что тебя тоже побаиваются – и по ту сторону плато, и по ту сторону моря? Побаиваются-то лишь потому, что помнят о военном гении Наполеона и понимают, как велико для тебя искушение пойти по его африканским стопам.

Нет, второго Наполеона эта пустыня сотворить уже, видимо, не способна! Так и остаться тебе Лисом Пустыни, – объявил он приговор собственному честолюбию. – Всего лишь лисом, а никак не повелителем.