Плацдарм непокоренных

Заметил, что он уже почти не выходит из дома?

– Заметил, конечно, жалко старика.

Беркут действительно несколько раз заглядывал к Брыле. Старик неподвижно лежал в большой, на всю ширину своей комнатушки, постели, соорудив из одеял и шинелей то ли спальный мешок, то ли неудачно поставленную палатку, и не то, чтобы слишком уж болел, а просто, целеустремленно, осознанно и вполне добровольно доживал последние часы, объявляя всякому, кто наведывался к нему, что час его пришел и пора «отходить к вратам Господним».

– Так вот, завещает мне старик Брыла и дом этот, и камнерезальную мастерскую.

Беркут лукаво улыбнулся. Кто знает, во что превратится эта хижина уже завтра утром. Тем не мене, к радости Калины, оказавшейся обладательницей этого странного камнереченского «замка», отнесся уважительно.

– И еще, как оказалось, у него есть дом в Камышовке, ближайшей деревне, всего в двух километрах отсюда. Мощный, выстроенный из огромных диких каменьев, он – Брыла в этом уверен – переживет еще десять войн.

– Тот, деревенский, дом – тоже завещает тебе?

– Кроме меня, у него никого больше нет. Единственная дочь, ну, та, о которой я тебе рассказывала…

– Знаю, не надо напоминаний.

– Кто бы мог подумать? – сокрушенно вздохнула Войтич. – И разве она одна?

– Очевидно, тут дело не в ней и не в тебе, а в том, почему в принципе такие концлагеря могли возникнуть в нашей стране… Но ты заговорила со мной о наследстве.

– Потому что собираюсь ждать тебя здесь, капитан. Может быть, в этом же доме. Куда бы судьба ни забрасывала тебя, как бы сладко или дурно тебе ни было – всегда помни: где-то там, в Каменоречье, ждет тебя женщина, которую ты умудрился ласкать посреди двух фронтов. И не важно, будет у меня какой-то мужчина или не будет. Лишь бы ты появился. Если тот, кто возле меня прижился, сам не уйдет…

– …Пристрелю, – добавил вместо нее Беркут, и оба расхохотались.

– Я так понимаю, что у каждой женщины есть свой, судный мужчина. Так вот, таким, судным, мужчиной моим случился ты. Почему так произошло – не знаю и знать не хочу. Набиваться, жизнь тебе калечить – тоже не собираюсь. Но до конца дней буду помнить, что у меня один «судный» мужчина. И мужчина этот – ты, – вонзалась ему ноготком в грудь Калина.