Своими ногами

К десяти годам я испортила напрочь зрение круглосуточным чтением и ходила в очках. К четырнадцати выросла до 180 см и торчала аки кипарис среди карликовых елочек моих сограждан с их урало-сибирскими низкорослыми корнями. Я носила очень заметную грубую ортопедическую обувь (в лучшем случае). В худшем – ходила в самосшитых бурках (тряпочные такие сапоги зимние) или сандалиях с надставленными ремешками. Дело было в 80-х, добыть и простую-то обувь было задачей непростой, а уж нестандартную и вовсе.

Потому-то для большинства моих ровесников, а порой и взрослых, я была «урод в жопе ноги», «жаба педальная» и «дылда очкастая косолапая». Дня не проходило, чтобы мне не рассказали на улице, кем меня видят и считают.

Родители же считали, что мне нужно готовиться к тяготам реальной жизни, и практически никогда за меня не заступались. Предлагали либо обходить обидчиков стороной, либо «достойно отвечать». Так что я прокачивала свой интеллект и остроумие, и давила ими напропалую

«А я и не заметила, что у тебя что-то не так с ногами»

Да, потому что я всеми силами отвлекала тебя от этого.

Я все время говорю, смеюсь, шучу остроумно, умничаю и закатываю глаза. Размахиваю руками, закуриваю, наливаю по новой, снова рассказываю какую-то байку или анекдот. Я не затыкаюсь ни на секунду.

В комнате общежития, на новой работе, на тусовке я включаю «радио Аня» и развлекаю себя и тебя, кто бы ты ни был/была, до полуобморока.

Мне невыносимо сидеть тихо молча в углу, потому что в это время ты сможешь меня разглядеть и что-то про меня решить и подумать.

Что-то наверняка плохое и обидное, и главное — стыдное. Быть такой как я — стыдно. Невыносимо стыдно. Да что там, быть мной — полный срам. Поэтому никто не должен меня увидеть. Поэтому я должна взять этот процесс под контроль и сама построить впечатление в твоей голове. И у меня это откровенно получается.

А потом я, вся такая искрящаяся и калейдоскопически завораживающая, встаю и иду к туалету, а у тебя когнитивный диссонанс.

Со мной что-то не так, но что — ты не понимаешь. Я прихрамываю, и это привлекает внимание к походке, к ногам, и наконец, к обуви.

Я возвращаюсь, встречаю этот остекленевший и растерянный взгляд и чувствую, как в груди привычно сдавило от мысли: «ясно, увидели». И с утроенной силой начинаю жечь глаголом. Только не спрашивай, что со мной, пожалуйста.