Своими ногами

Нельзя было ныть, ссориться, опаздывать к обеду и говорить слово поперек отцу, моему деду. Отцу же можно было все, в том числе иметь параллельную семью в том же поселке.

Бабушке я писала письма из больницы. Когда мне сняли швы, я вложила их в письмо и отправила их почтой в подарок. Это была больничная фишка, мы все так делали. Когда я приехала на восстановление, я спросила, где нитки из швов. Элла Вильгельмовна Граф, сосланная в возрасте трех лет из Крыма на Урал, дочь расстрелянного в 37-м году немца, женщина, которая пошла в шестнадцать лет на лесоповал, потому что рабочий паек был больше студенческого и так она могла поддержать свою мать и пятерых сестер, у двоих из которых мужей также расстреляли как врагов народа, ответила, что выбросила их в печку.

* * *

В Качканаре меня была подружка Алка. Мы вместе ходили в музыкалку, недалеко от моего дома. Надо было только перепрыгнуть овражек за домом, подняться вверх по насыпи, перебежать дорогу, затем поле с недостроенной школой. После больницы этот путь оказывался для меня недоступен, и я обходила кругом, по условно-ровной дороге.

На костылях и в зимней одежде это было непросто.

В музыкалке устраивались чудесные чаепития на праздники, и на каждый новый год ставилась опера. В двух постановках я даже участвовала. Была гусеницей в бархатном изумрудном платье в обтяжку в «Мухе-цокотухе» и подружкой Аленушки в «Гусях-лебедях». Алка тоже была подружкой, и у нас у обеих были косы под алыми лентами. У Алки своя, светло-русая, казацкая, до лопаток.

У меня привязанная, каштановая, в пояс, принесенная мамой с работы. Когда-то коса росла на голове инженера отдела стандартизации, а теперь вот роскошно возлежала на моих щуплых плечах.

На третий год учебы я пропустила репетиции по причине очередной операции, поэтому в новой постановке пришлось довольствоваться только ролью зрителя. Зато когда мы с Алкой шли домой после представления, я цеплялась ее за плечи сзади, она держала в руках в варежках мои костыли и катилась на скользких подошвах бурок вниз по дороге к нашей улице.

Я смеялась и летела по пустой темной узкой кривой улочке, чувствуя тепло худенькой спины лучшей подружки.

Я осмелилась спросить у мамы, зачем мне делали все эти операции, зачем ампутировали пальцы, почему не оставили как есть, только в сорок лет. По эстетическим соображениям, сказала мама. По эстетическим. Чтобы ноги были меньше размером, чтобы в обуви привлекать меньше внимания. Не то чтобы это получилось.