Корона бургундов

Невольник был молод, но, как видно, силен, сквозь нечесаные светлые патлы пронзительно синели глаза, а на шее – на шее поблескивал железный ошейник.

– Так кадку-то куда?

– Там, в уголке поставь. Что это у тебя за украшение? Никак в побеги пускался?

– Пускался, осподин, – парень тяжко вздохнул.

– Чего ж не убег?

– Поймали. Да и народа моего уже нет, вырезали дулебы, один я и остался. Без роду теперь, без племени.

– Мстить, небось, будешь?

– Уже отомстил, – раб хищно скривился, и в синих глазах его полыхнуло на миг жуткое злое пламя.

А ведь он совсем еще юноша, – почему-то подумал Рад. – подросток.

– Тебе сколько зим?

– Вроде пятнадцать прошло. Точнее не помню.

– Да ты кадку-то не держи, поставь наконец! Что пялишься? Красивая у меня жена?

– Очень! Я раньше думал – таких красавиц и не бывает.

Тут Хильда не выдержала, зашлась в смехе, ничуть не стесняясь, спросила:

– Это ж в какой глуши ты жил?

– На полночь идти долго-долго.

– Ты нам сказки-то не рассказывай – «по полгода день», – махнув рукой, передразнила Хильда. – Ладно врать-то! Кадку поставил? Давай-ка, воды неси! Ох, уж эти мне невольники.

– Слушаюсь, госпожа, – юный раб поклонился.

– Постой, – задержал его Радомир. – Как твое имя?

– В родных местах Ирманом звали.

– Ирман, значит.

– Так и я тут недавно, и года нет.

– Ясненько. А что насчет Истра с Тужиром скажешь? Знаешь таких?

– А то как же! – отрок вдруг улыбнулся. – Славные парни, веселые, Тужир – песенник, а Истр меня хотел с собой в поход, к гуннам взять, да Доброгаст-старейшина не дал. Не доверял мне.

– Тебе, пожалуй, доверишь, – Радомир махнул рукой. – Ишь, ошейник-то! Ладно, ступай, после поговорим, вечером.

– Добрый отрок, – неожиданно прошептала Хильда. – есть в нем какая-то надежность, уверенность, сила, я чувствую.

– Ты грязь лучше свою почувствуй, вон, все плечи черные, давай-ка мыться!

– На себе посмотри, о, муж мой!

Вымывшись, переоделись в чистое, пообедали, закусили бражку гуськом с яблоками пареными, ароматными, вкусными, потом вышли во двор – народ, что от Доброгаста остался, собрали, человек сорок, если с невольниками считать.