Дневник Великой Отечественной Войны Боровиковой Александры Никифоровны

Как он завоет, так и душа заноет,

Или, думаешь, вот-вот стукнет тебе по кумполу.

Жизнь.

В 16 час. так приятно светит солнце, а на душе очень тяжело, арт. канонада не умолкает.

Отдохнули лишь несколько дней, а сейчас бьют, и бьют, иногда кажется, что взрываются снаряды.

Неужели, опять обстрел города, как всё это надоело.

Сильно за себя я не отчаиваюсь, я одна, трахнут, так трахнут, туда, может быть, и дорога.

Только жаль город, и жертвы.

Сегодня собираюсь домой, заберусь в свой подвал, что будет.

Домой не отпустили, ночевала на Фабрике.

За день было две тревоги.

Ночная «В.Т.» длилась 3 часа, и была очень беспокойная, где-то сбросил опять две штуки, ночь была полуясная, светил месяц, но были облака.

В районе Дубровки такой был бой, точно барабан – беспрерывно.

Вечером посмеялись над Агафоновым, он принёс мне книжку.

В общем, парень втюрился, но не в это бы время, я бы покрутила его головушку.

2/X/1941

2/X. Сижу, пишу вот этот дневник, а стрельба всюду, и артиллерия, и зенитки.

Погода пасмурная.

Хочется домой, не знаю, как доеду.

День прошёл спокойно, не было ни одной «В.Т.».

Днём вздремнула с часок, а потом сидела, и вышивала.

Лошадка моя всё время бегала по очередям, ну, и лошадушка, действительно, достанет всё.

В гостях я сейчас на Боровой, вчера даже Лошадушка угостила сметаной, и студнем.

Арт. стрельба продолжалась весь день.

Обстреливали вчера наш район.

Один снаряд упал на Боровой, поблизости от нас и, говорят, убило продавца керосинового магазина.

Вот где судьба смерти.

За день я с удовольствием наслушалась радио, так как на Фабрике не работает всё ещё после бомбёжки.

Вечером передавали несколько новых песен, это для нас было что-то неожиданностью, так как песен не передавали давно.

Вспоминались прежние годы, мирное время, студенческие годы, хождения в кино, театры, по магазинам, да, всё прошло…

Да, всё прошло, те годы уже не вернутся, но надеемся, что будем ещё жить, походим в кино, и театры.

Жду впереди ещё радостную жизнь, и тех, кто останется в живых.

Из дома что-то ничего не пишут, не знаю, почему, наверное, что-нибудь пишут лишнее, и военная цензура не пропускает.

Знаю я своих племянниц.

Ну я им тоже ничего не пишу.

От знакомого тоже нет писем, но, судя по его аккуратности, задумываюсь, жив ли он.

Ведь он всё время был на боевых позициях.

Как я себя ругаю, что не съездила к нему, когда он приглашал.