Всегда горячие гильзы

Конечно, можно было бы пересидеть здесь несколько дней, а потом связаться с замом главкома ВДВ, который до недавнего времени распоряжался мною и моими бойцами. Рассказать, что произошло, показать ему записку Кондратьева, объяснить свои действия заботой о безопасности семьи. По большому счету, я не совершил ничего противозаконного. Год назад зам главкома сказал мне: «Отныне ты подчиняешься лично Кондратьеву. Любой его приказ – это для тебя закон». Последняя записка Кондратьева со словами «Ни в коем случае не вылетай» – это тоже приказ.

И я его выполнил.

Но почему же так тяжко на душе? Почему я не просто страдаю от потери командира и хорошего товарища, а мучаюсь угрызениями совести?

А потому что я струсил. А ведь мог бы кинуться к первой попавшейся машине, выкинуть оттуда водителя и погнаться за черной иномаркой? Мог бы. Конечно, дров бы я наломал немеряно. Потом бы все ФСБ плевалось, как уже не раз бывало, а директор, сжав зубы, нервно бы цедил: «Когда вы угомоните этого выскочку Власова? Он своей стрельбой (дракой) опять спутал нам все карты и ликвидировал важных свидетелей».

Но зато совесть моя была бы чиста.

Совесть. А что такое совесть? А это я и есть – майора спецназа ВДВ Андрей Власов по прозвищу Командир.

Я – единственный, кто видел последние минуты жизни Кондратьева, кто обладает важнейшей информацией. У меня не было никакого сомнения: его убили за то, что он неправильно повел себя со мной. Он не должен был отговаривать меня от полета в Афган. Он должен был сказать мне совсем другие слова.

Не смог. Попытался спасти мне жизнь, но расплатился за это своей.

Я протянул Миле ключи от сейфа с оружием. Она все поняла. Встала, прижалась лбом к моей груди.

– Где будешь рыбачить на этот раз?

– В Афгане. Там сейчас клёв – ой-ой-ой!

Не знаю, всегда ли справедливы те награды, которыми обвешана моя грудь. Но знаю точно, что нет на свете таких орденов и медалей, которыми можно было бы оценить великое терпение и мужество моей любимой. Она терпела эти пытки уже пять лет.

До этого я был женат трижды. Первая сбежала от меня через месяц, вторая – через неделю. Третья жена продержалась полгода, из которых три месяца я провел в госпитале, и месяц – в Анапе на реабилитации.

Словно читая мои мысли и опровергая мои сомнения, Мила произнесла:

– Я очень счастлива с тобой…

– С чего это вдруг? – искренне удивился я.

– Ты всякий раз даришь мне мечту… Мечту увидеть тебя живым и здоровым. С этой мечтой я буду засыпать и вставать.