Колдовской мир. Год Единорога

Четыре лучника, Смаркл с капитаном – и еще бог знает сколько людей прячется в лощине. Они выслеживали нас, никаких сомнений. Херрел оказался прав: это отчаянные головорезы, которым нечего терять, потому-то они и забрались в такую даль от моря – их единственной надежды на возвращение к родным берегам. Это звери, может, даже еще более безжалостные, чем Всадники.

– Ты кто такая? – рявкнул капитан.

– Одна из невест, мы едем из Долин, – честно ответила я.

В конце концов эти люди, скитаясь по недружелюбной, голой земле пустошей, тоже познали одиночество и отчаяние и так же, как и я, утратили здесь часть себя.

– Где же тогда остальные? – взвизгнул Смаркл.

– Отправились дальше.

– А тебя одну бросили здесь? Не делай из нас дураков!

Вдруг меня осенило.

– Я заболела лихорадкой, а она для них очень опасна. Вы знаете, что Всадники вовсе не такие, как мы? То, что для нас лекарство, – для них может оказаться смертельным ядом…

– Что скажете, капитан? Как по мне, то будь это и впрямь ловушка, нас бы уже давно всех прикончили.

– Может, они просто не хотят ею рисковать? Ты давай назад, вон к той скале, рядом с костром. А вы держите ее на прицеле.

Я вернулась на место и встала, прислонившись спиной к скале.

– Эй, вы! А ну, назад! – крикнул он кому-то, повернувшись к ущелью, за которым начинались Ворота. – Только дернитесь – и от вашей куколки живого места не останется!

Все замерли. Когда эхо его слов замерло вдали, капитан повернулся к Смарклу:

– Хватай ее!

Смаркл бегом бросился ко мне и прижал к скале, навалившись всем телом.

– Я ее держу!

Остальные двинулись в нашу сторону, настороженно озираясь. Смаркл тем временем что-то горячо шептал мне на ухо: большинство слов было мне неизвестно, но догадаться о его намерениях не составило труда. Потом он рывком оторвал меня от скалы и поставил перед собой, прижимая мои руки к телу.

– Она не из долинских, – заявил один из лучников, который свесился с седла, чтобы лучше меня рассмотреть.

Мои волосы, свободно рассыпавшиеся по плечам, на фоне белого снега казались иссиня-черными. Гончие молча оглядывали меня с головы до ног, и в глазах их ясно читалось беспокойство. Дело было не в том, что они по-прежнему считали меня приманкой в какой-то непонятной ловушке, – что-то во мне самой, в моем облике заставляло их нервничать.