Авианосцы адмирала Колчака

Получу приказ на позиционную оборону и Будапешт не брать.

– Всего доброго, ваше высокопревосходительство. Успешной обороны! – Врангель пожал руку генералу, а сам подумал, что ему германская приставка «фон» не помешала пройти от Варны чуть ли не к пригородам Будапешта. Дело не только в фамилии.

Эверт оказался прав. С объединением фронтов барону не предложили никакой должности, а прямиком отправили в Петроград. Николай Николаевич прогудел с высоты своего роста нечто одобрительное, да и только. Царь сочтет нужным – наградит.

Прибыв в столицу, Врангель помчался домой, где застал супругу в расстроенных чувствах и мыслях. Кинувшись мужу на шею, она стиснула его безо всякого удержу, наплевав на вбитые годами чопорные манеры императорского двора.

– Жив, Петенька… – Потом отстранилась вдруг. – Но ничего ведь не кончилось, да? Тебя снова ушлют на фронт!

– Я и рад бы… В смысле – таков мой долг. Но из-за германской фамилии отправлен пока в распоряжение штаба.

Ольга рассказала об истерической германофобии, накрывшей столицу подобно лавине. Недели две она на улицу старалась не ходить, бывая дома или в Зимнем. Как будто кто-то специально дает народу спустить пары на носителях германских фамилий, отводя глаза от Романовых, в коих немецкая кровь преобладает.

– Но Государь – патриот, каких мало. И Александра Федоровна за Россию всей душой. Господи, какая разница! А в Восточной Пруссии не один Ренненкампф оконфузился.

– Хан Нахичеванский. Не удивляйся, дорогая. Как же, любимчик Его Императорского Величества. Образчик, так сказать, веротерпимости и равенства народов. Это в русской православной стране? А видела бы ты равноправие за Карпатами… – Врангель вдруг переменился в лице и пристально глянул на жену: – Этот скот и к тебе приставал? Меня его шашни с царем не остановят.

– Нет, Петенька, нет! Я бы не позволила. А вот с Натальей, да с его грязными намеками по поводу Распутина…

– Ну, у нее свой муж имеется. Пусть покажет – офицер он или тряпка.

По большому счету, амурные поползновения толстого мусульманина были барону безразличны. Бездарные и трусливые действия ханской конницы в Пруссии раздражали куда больше. Однако к презрению примешалось чувство гадливости.