Дорога крови

Но цепь была слишком коротка, надсмотрщики – вооружены, а голод мучительно выворачивал желудок.

Айзек сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и закрыл глаза.

– Пожалуйста. Я очень голоден. Прошу вас… – Голос таки подвёл его. Собравшись с духом, пленник взглянул прямо в лицо надсмотрщику и закончил: – Прошу вас, дайте мне поесть. Пожалуйста.

Мужчина расхохотался и швырнул парню чёрствую корку.

– И назавтра я хочу услышать что-нибудь более жалобное! А иначе ничего не получишь.

Довольно скалясь, надсмотрщики двинулись дальше, оставив Айзека наедине с заработанной унижением едой и презрением к самому себе.

Пленник уныло смотрел на свой кусок хлеба и понимал, что не в состоянии проглотить ни крошки.

– Если ты не будешь есть, то однажды так обессилеешь, что не сможешь выполнять работу.

Айзек вздрогнул и обернулся.

К нему обращался невысокий, хрупкий на вид юноша лет семнадцати. Умное, пожалуй, чересчур серьёзное для его возраста лицо с тонкими чертами, копна грязных светлых волос, кое-как подстриженных, лучистые серые глаза, в которых светилось участие… Парень был бледен, оборван и грязен, но, несмотря на всё это, казался каким-то неземным существом, спустившимся в эту утробу боли и унижения. Он осторожно коснулся рукава Айзека.

– И тогда они тебя изобьют до полусмерти, а после оставят привязанным к мачте на самом солнцепёке.

Айзек снова взглянул на говорившего и удивлённо подумал, что этот, явно не способный на физическое сопротивление и борьбу парень выглядел куда как менее сломленным, чем он сам – изнывающий от бессильной ярости и жажды мести.

– Ешь. Этот хлеб тебе дорого достался. Так почему же он должен пропадать зря? – Лицо юноши осветила улыбка – проявление дружелюбия, так не свойственного этому месту.

Айзек, как заворожённый, смотрел на него и никак не мог понять, как посреди царившего вокруг кошмара и жестокости этот хрупкий мальчик всё ещё может проявлять доброту, сострадание и желание помочь.

– Ешь, – повторил юноша, и Айзек покорно кивнул и начал жевать хлеб.

Следующее утро началось с ударов плёток и грубых окриков надсмотрщиков, которые старались построить голодных и замёрзших рабов в шеренгу.