Перед грозой

– Дед, а дед…– позвал его Коля, отвлекшись.– А немцы к нам надолго?

– Не знаю, внучек, мабуть может навсегда,– с горечью в голосе произнес старик, выдыхая терпкий дым вверх аккуратными круглыми колечками.

– А дядька Васька теперь за них?– спросила Шурочка, наблюдая за братом, нетерпеливо ерзая на месте, желая тут же опробовать новую игрушку.

– За них…– вздохнул дед Федор.

– Значит он враг народа?– невинно поинтересовалась Сашка, даже не представляя, что это слово может значить.

– Цыц, егоза!– прикрикнул на нее старик.

– От горшка два вершка и туда же…Политику обсуждать. Свой он…Наш деревенский! Сама видела. Как комендант этот поступил. У Полухина и выбора-то не было! Помирать никому не хочется. Тем более так по-глупому…

– По глупому это конечно…– через невысокий, в половину человеческого роста плетень к ним во двор заглянул лысый мужчина слет сорока, через все его лицо шел широкий , плохо зашитый в свое время, шрам от сабельного удара. Одет он был в кургузый пиджак, почти новую железнодорожную фуражку со споротым околышем.

Неизвестный приветливо улыбался, ожидая реакции деда Федора.

– Закурить-то не раздолжишься, отец? – с усмешкой попросил он, лихо поправив фуражку на затылок.

– А ты кто будешь, мил человек?– настороженно уточнил дед Федька, перехватив поудобнее костыль, с которым постоянно ходил, не расставаясь, еще со времен Гражданской войны, когда в одном из боев ему прострелили коленный сустав, оставив на всю жизнь почти инвалидом.

– Калика перехожий…Тут хожу, там смотрю…Авось, счастье найду!– туманно ответил мужчина, подходя к калитке.

– Так что насчет табачку? Впустишь? Неудобно как-то на улице разговаривать…

– Отчего не впустить? Заходи…– пригласил дед, доставая вышитый узорами кисет, подаренный Акулиной сразу после ее свадьбы с Петром, чтобы хоть как-то умаслить слишком уж серьезного и несговорчивого тестя.

Колька и Шурка на завалинке замерли, чутко прислушиваясь к разговору взрослых. Им в силу их возраста все было интересно и до всего было дело.

– Так кто ты будешь?– отсыпав на подставленную бумажку чуть-чуть табачка, снова спросил дед, вытряхивая пепел из своей трубки, стуча ее о раненную коленку.

– Местный я, отец, местный. Селивановский я. Живу недалече…– быстро и ловко скрутив самокрутку, мужик задымил, закашлялся тяжело и надрывно. – А табачок-то у тебя знатный…Горло продрало, даже в глазах защипало.

– Другого не держим!– довольный, что угодил рассмеялся дед Федор.