Святополк Окаянный

Поняв, что она намеревается прочитать ему проповедь, Владимир оборвал ее:

– Монахиня, уж не собираешься ли ты учить избранника Бога? Если так, то уходи. Если есть дело – говори. Некогда мне, да и девки и так утомились, ожидая, когда ты освободишь меня.

Юлия поняла, что сейчас не время читать мораль распутному князю, который к тому же ничем не отличался в своем поведении от своих предков и других князей и королей. А праведникам развратную человеческую натуру не переделать.

– Хорошо, – поджав губы, так что они превратились в тонкую бледную полоску, недовольно проговорила Юлия.

– Ха! – воскликнул Владимир. – А может, им еще и ангельские крылья нацепить?

Его лицо налилось злой кровью. В глазах зачернело каменное упрямство:

– Не скажу им этого. Пусть дружинники веселятся, как хотят. Они други мои и в сражении за меня жизнь кладут. Мне для них ничего не жалко, ни золота, ни серебра, ни тем более чужих баб и девок.

Юлия, потупив глаза, смиренно согласилась:

– Это правда, князь силен своими дружинниками. Но…

Глаза монахини дерзко блеснули. Этот блеск напомнил Владимиру времена, когда жена его брата стала его наложницей. С тех пор Владимир знал многих женщин, но еще ни одной не встречал, способной сравниться с Юлией. Были и горячие до безумия девки и бабы, и холодные, как зимний лес, и так себе… Но в Юлии был огонь и лед одновременно: только что окатит холодом и тут же обожжет.

Владимир окинул взглядом Юлию. В бесформенном монашеском одеянии глядится она опавшим зимой листом, – черным, бесцветным и смятым, и вызывает только мысль о смерти. Но лицо, оливковое, горячее, с сумасшедшими черными глазами, невольно вызывает низменную страсть. Огонь и лед.

Глаза Юлии горели, она убеждала:

– Но скоро приедет Болеслав, король польский. И что скажет истинный христианин, когда застанет в городе Содом и Гоморру? Захочет ли он отдать свою дочь за сына варвара? Неужели ты хочешь расстроить свадьбу своего сына?

Закончив речь, Юлия склонила голову, пряча глаза.

– Вот все, о чем я хотела тебя предупредить.

И вновь ее фигура приобрела смиренный вид.

Несмотря на то что Юлия говорила чрезмерно резко, и Владимир даже начал на нее сердиться, однако он все же сообразил, что в ее словах была своя доля истины.