Людовик XIV, или Комедия жизни

Сжальтесь над моей женой и моими детьми!

– Серасин, прошу тебя, не заставляй меня думать, что я убил самого верного из своих слуг! Не лишай меня Божьего милосердия! – говорил принц, сжимая его похолодевшие руки.

Гурвиль и Фаврас привели бледного аббата Даниеля. Вне себя принц вскочил.

– Во имя вечного суда и мучений ада сознайся перед этим умирающим, этим несчастным, убитым мною, – ты или он украл для Мазарини мою переписку? Проклятие здесь и там да падет на того, которого вид этой ужасной смерти не заставит сказать правду!

Даниель зашатался, он не мог стоять без помощи кавалеров.

– Я, я украл их для Мазарини, страх сделал меня клятвопреступником!

– Серасин, друг, товарищ, и я убил тебя! – воскликнул Конти, рыдая, и с отчаянием схватился за голову.

– Уберите священника… Я не ручаюсь за себя! О Мольер, Мольер! Горе бедному, чья судьба в руках сильного!

Почти без чувств опустился он перед умирающим, голова его склонилась на тяжело дышавшую грудь Серасина.

Серасин слабо и печально улыбнулся, его руки в последнем пожатии обвились вокруг неблагодарного господина.

– Простите мою горячность, она одна была всему виной, нож в стене тому доказательство! Ах, но дайте мне умереть спокойно: простите аббату. Он поступил дурно, но хотел вам добра! Перед Богом, поверьте мне еще в этом! Позже, позже узнаете вы это! О, жена моя!

В эту минуту в комнату вошли жена Серасина, бледная, испуганная, и его дети. Граф д’Аво и президент следовали за ними.

– Президент, – сказал Конти, – я, я убийца и ваш пленник!

– Нет, он совершил это по необходимости, – простонал Серасин.

Арман же, принц Конти, всемогущий губернатор Лангедока, лишился чувств.

Глава V. Благие последствия юмора

К вечеру второго дня, последовавшего за печальной аудиенцией Мольера и кровавой кончиной Серасина, отверженный актер стоял перед дверью маленькой гостиницы в той части Пезенаса, которая лежала у канатного моста над Херольтом.

На противоположном берегу этой реки главная улица разветвлялась на два направления, из которых одно вело прямо с севера на Ним, а другое, повернув направо, тянулось вдоль берега и потом шло к западу, через виноградный холм, на Монпелье. Мольер смотрел с грустной задумчивостью на освещенную закатом солнца красивую местность, которую он должен был покинуть, не зная еще, куда направиться.