Роялистская заговорщица

– Надеюсь, маркиза не рассчитывает, чтобы для темных дел, за которые наградой бывает не честь, а мука, в которых приходится жертвовать жизнью за несколько золотых, я мог предложить ей воплощенную добродетель.

Это было сказано резко, почти грубо.

– В сущности, безразлично, что это за люди, но, по крайней мере, их начальник?

Лавердьер сделал странное движение.

– Я бы просил вас, маркиза, не относиться к их начальнику, как к орудию, которое можно купить за деньги, но как к товарищу в общем деле. И тогда этот начальник будет готов открыть вам всю душу, предоставив вам право судить, насколько он достоин.

Маркиза, пораженная торжественностью его тона, молчала.

– А теперь, маркиза, – продолжал он, – я жду ваших приказаний.

– Я желаю знать сперва ваши условия.

– Пятьдесят луидоров на человека за двухнедельную службу.

– Я дам по сотне.

– Они не откажутся.

– А вам сколько?

– Ничего, если вы согласны.

Уже во второй раз он предлагал маркизе нечто вроде договора с ним, который ставил его на одну ногу с ней.

– Это будет слишком дорого. Сколько деньгами?

– Вдвое против того, что получат мои люди.

– Решено, шестьсот луидоров вашим людям, тысяча двести вам.

– Извините, маркиза, вы не совсем меня поняли: для себя я прошу двойную плату одного человека, то есть двести.

– Избавьте, пожалуйста, от лишних объяснений. Я уже сказала.

– Преклоняюсь, это по-королевски, но…

– Но?

– Не подумайте, что я чего-нибудь страшусь, но я не могу удержаться, чтобы не спросить, за какой труд такое щедрое вознаграждение.

– Вознаграждение измеряется услугой… Исполните свое дело и можете с меня потом требовать, что хотите…

– Я не сомневаюсь в нашем успехе, и тогда я буду иметь честь напомнить о вашем обещании… быть может, тогда я осмелюсь у вас попросить…

– Чего?

– Больше, чем денег.

– Прекрасно… об этом поговорим в свое время. Еще вопрос: вы не связаны никакими интересами, привязанностью, благодарностью?

– С кем, маркиза? – спросил Лавердьер с любопытством, перебирая мысленно, к кому бы могли у него заподозрить какое-нибудь чувство.

– С узурпатором, с Наполеоном?

– С ним-то! – воскликнул Лавердьер. – О, будьте покойны.

И он откровенно добавил:

– Император и жандармы – мои две антипатии.

Он, очевидно, чувствовал потребность быть откровенным.

Регина не поощряла его в этом, хотя это странное существо, это соединение как будто достоинства и вместе цинизма внушало ей сочувствие.