На обочине мироздания

Иглесиас поддалась уговорами и игриво отступила на несколько шагов назад от обрыва, до которого доносился приглушенный рокот разбивающихся о скалы волн, и после, не отпуская руки Мари, спросила:

– Думаешь, маменька видела эту чудную картину?

– Думаю, что она была красавицей, – ответила уклончиво и одновременно с этим искренне Леклер, на всем утесе не было никого кроме них, лишь правее от них за полосой леса на холме у самого края возвышался купол заброшенной астрономической обсерватории, что некогда принадлежала одному из Парижских университетов.

– И почему ты так решила? – спросила не сразу Иглесиас, пастельные полутона ее пестрого платья сливались с буйством красок цветущей в непрекращающихся прикосновениях ветра под солнцем поляны.

– Твой нрав и черты от отца, а обольстительный взгляд от матери, – уверяла ласково и от чистого сердца Мари.

Подруги стояли рядом друг с другом у обрыва, точно бы после странствия дойдя до границы целого мира, за которым скрывается лишь безмерная даль моря, соединяющегося где-то за горизонтом с чистым небом, и откуда-то оттуда с края скалистого берега на них смотрят увлеченно другая Мари и другая Исабель.

– Мне хочется верить тебе, даже если ты говоришь неправду, дорогая, – выговорила красиво и несколько бестактно Иглесиас, однако ее спутнице даже не хотелось давать толкование этим сказанным в чистом душевном порыве словам.

Среди алого зарева вечереющего неба проглядывались силуэты чаек, а Леклер, оставаясь неподвижной, многозначительно посмотрела на очертания купола брошенной обсерватории на холме за узкой полоской леса, куда и была просыпана гравийная тропа.

– И как тебе принц Лиссабонский? – поинтересовалась без тени стеснения сеньорита Исабель, заметив затуманенный взгляд дорогой подруги, точно бы голубой алмаз ее глаз стал блеклым и потерял свою первозданную чистоту.

– Кажется, я слишком молода для него, – отшутилась несерьезно Леклер, на бледной коже ее нашел свое отражение багрянец кровавого зарева, закаты на архипелаге в этом месяце происходили ближе к двадцати часам, а восходы – раньше шести.

– Кажется, ты слишком зануда, – усмехнулась застенчивости Мари Исабель, отчетливо осознавая, что на запланированную ее друзьями по университету вечеринку она уже опоздала, впрочем, ее это не слишком волновало.