На обочине мироздания

– Быть может, чиновники тоже ушли на летние каникулы? – предположила шутливо Леклер, хорошо помня, как часто ей в далеком детстве приходилось бывать в этих залах, где они с Исабель так любили играть, прячась друг от друга и от охраны за роскошными тканями штор.

Гостьи в изящных одеждах ступили на безупречную ковровую дорожку и по длинной лестнице посреди длинного холла поднялись на второй этаж, сразу после полуденного зноя прохлада дворца подкупала.

– Помнишь, как однажды ты разбила бесценную египетскую вазу? – вспомнила вдруг забавный эпизод Мари, чем заставила подругу рассмеяться.

– Во времена французского мандата меня бы отдали под суд.

– Твой папенька тогда посчитал, что его слов будет вполне достаточно, – заверила Леклер, каждый их шаг отзывался в просторных залах дворца звонким эхом.

– Архипелаг и не заметил этой маленькой утраты, – оправдывалась Исабель, вновь своим обезоруживающим взглядом посмотрев на Мари.

В скором времени юные дамы в изящных платьях приблизились к высоким белым дверям центрального кабинета, стоявший возле нее французский солдат признал в Исабель дочь господина мэра и, коснувшись золотой ручки, безропотно приоткрыл двери исключительным посетителям.

Леклер вслед за подругой прошагала в знакомые апартаменты и, миновав пустующую после увольнения очередной секретарши приемную, встретилась взглядом с Алехандро в деловом костюме, тот встал из-за стола и, не скрывая своей радости, с характерным звуком поцеловал в обе щеки поочередно сначала свою дочь, а затем и Мари.

– Ведь даже без слов Исабель, я почувствовал нашу скорую встречу, сеньорита Мари, – сказал непринужденно на испанском мэр, длинные шторы за его спиной колыхались в прикосновениях робкого ветра.

– Прости, дорогая, я не могла не проговориться папеньке о твоем возвращении, – призналась ласково Исабель, Иглесиас старший стоял в полуметре от посетителей возле громоздкого письменного стола, заваленного бумагами с гербовыми печатями Французской республики.

– Вы не утомились в перелете, как вам Руан после жизни в Вашингтоне? – спрашивал мужчина, внешностью и даже манерами походивший на свою дочь.

– Цветет и хорошеет, господин Иглесиас, – заверила несколько официально Леклер, словно бы она находилась в роскошном кабинете в качестве просителя или подчиненного.