На обочине мироздания

– А мне Густаво даже сначала очень понравился, пока трижды не разбил себе нос, стоя на доске, – не унималась Иглесиас, оттенок ее темных волос совпадал с протянутыми вдоль улицы между деревянными столбами проводами.

– Уже трижды? – усмехнулась Мари и поспешила добавить: – Только не думай, что я волнуюсь.

– Два раза на скейтборде, но об этом ты знаешь, и тремя месяцами ранее при занятии серфингом, тогда даже я присутствовала на берегу, – рассказала Иглесиас и, нахмурившись в сочувственной гримасе, после короткой паузы произнесла: – Верно, с твоего отъезда совсем себя не бережет.

– Если так волнуешься, то разрешаю тебе утешить его величество, – ответила Леклер, когда они вдвоем прошли мимо посудной лавки, основанной, по указанию под вывеской, в 1882 году выходцем из Ирландии.

– А вот так и сделаю, и милый Густаво Бальмонт на тебя больше не посмотрит, – пропела снова ребячески Исабель, взглянув многозначительно прямо в глаза своей дорогой подруге девства, они проходили неторопливо через зебру пешеходного перехода, откуда открывался удивительный вид на всю линию к самому побережью, где золотилась бликами пятен синева безмятежного моря.

Руан с указки колониальной администрации застраивался веерообразно, позволяя выпушенным из пушек ядрам пролетать через весь город к бухте, а по прошествии многих лет его облик, в действительности, во многом напоминал прибрежные города континентальной Франции.

– Помниться мне, когда мы были детьми, нам все обещали поездку на трамвае, пути которого должны были проложить по этим линиям, – сказала вдруг Леклер, приятный прерывистый топот невысоких каблуков обеих подруг по брусчатке был звонким, но не тревожил сна островитян.

– Прилетай через пятьдесят лет, – ответила с шутливой наивностью Исабель, она любила слушать из уст отца невинные сказки про то, как он планирует согласовать постройку точной копии Эйфелевой башни на центральной улице Руана, чтобы его дочь вместе с Мари могла к самому шпилю и запечатлеть весь остров или даже архипелаг.

– Обещаешь прокатить меня на трамвае?

– Конечно, дорогая моя сеньорита Мари, – с наивной легкостью в голосе, которую могла сыграть так убедительно только она, заверила ласково Иглесиас.