Два лета одного года.

Приятели замолчали, думая каждый о своем. Пустой взгляд Хартмана был устремлен к заросшей высоким кустарником железной дороге, что шла параллельно проспекту, поднимаясь проржавевшим полотном одноколейного моста. Поезда уже давно не ходили по этому пути и были брошены неподалеку, словно став памятником ушедшей навсегда эпохи, где люди могли оставаться близки даже на расстоянии многих тысяч километров, ведь преодолеть их тогда не составляло никаких затруднений.

В развалинах железнодорожной станции теперь гнездились птицы.

Помимо привычных ворон, сопровождающих яркий кабриолет своими жадными взглядами, здесь встречались какие-то причудливые розовые пернатые с вздернутыми клювами, издали напоминающие фламинго. Должно быть, они пришли в Париж из иного мира, а периметральная гвардия посчитала их соседство с горожанами безопасным.

– Довольно редко удается встретить что-то яркое среди серости этих грязных улиц, быть может, именно поэтому руководство не приказало огнеметчикам сжечь гнезда этих псевдофламинго? – подумал вдруг Фрэнк Фаренгейт, потеряв из виду колонну бронемашин.

Минутой позже водитель, к собственному удивлению, обнаружил, что кабриолет клонило вправо, вынуждая его прикладывать некоторые усилия, чтобы продолжить движение в прямом направлении.

– Нужно проверить давление в шинах, – доложил полный уверенности Фрэнк.

Эрик хотел ответить молчанием, поскольку в такие моменты старался не мешать напарнику, чутью и опыту которого он всецело доверял, ведь без него ему бы пришлось нанимать несколько человек.

– Большой Больцман предупреждал, что машину клонит вправо. Это уже не наши заботы. Попробуй поддать газу, – напомнил Фрэнку Хартман и, развалившись в кресле, любезно протянул ему розовый сахар. Водитель не стал отказываться от излюбленного напитка даже за рулем.

– Никогда бы раньше не подумал, что однажды мне придется работать в парижской мастерской вместе со своим старым соседом, занимаясь ремонтом машин, – в очередной раз признался вслух Фрэнк и сделал несколько глотков эльфийского напитка, словно сейчас он находился у барной стойки Олафа в «Вавилоне».

 – Жизнь, как люди, переменчива.

Эрик снял шляпу, от чего локоны его рыжих волос грациозно взвились, и предельно серьезно отшутился:

– В это ты, конечно, прав: теперь и не знаешь точно, что будет завтра, и не принесет ли оно тебе смерти.