Два лета одного года.

Фрэнк, выкрутив белоснежный руль вправо и тяжело выдохнув, ответил:

– Так уж устроена человеческая память: раньше я тосковал по тем счастливым денькам, когда еще на мир не снизошел белый туман, теперь привык к нынешней жизни, а прошлой будто и не было вовсе, или она случилась не со мной.

Кабриолет неспешно выкатился из переулка к узкой улочке, водителю казалось, словно он в этот миг всецело ощущал машину, каждую ее деталь изнутри, чувствовал каждый оборот двигателя, точно продолжение собственного тела.

– Ведь тогда мы бы могли позволить себе купить подобные вещицы, – заметил тоскливый Эрик, затертая шляпа смешно лежала на длинных локонах его рыжих волос, будто бы за прошедшие с конца света двенадцать лет он ничуть не изменился.

Хартман был намного младше Фрэнка, хотя сейчас это было почти незаметным: война и повсеместная нищета старила людей. В прошлой жизни двадцатидвухлетний Эрик, будучи студентом именитого университета, в котором преподавал Фрэнк, проживал в соседнем с ним доме. В следующий раз они встретились в Париже, окруженным периметром и колючей проволокой, повзрослевший Хартман пригласил соотечественника на работу в купленную в кредит мастерскую с условием делить все поровну.

Приятный ветерок тормошил волосы пассажиров.

– Знаешь, старина, – последовательно проговорил безропотно придавшийся воспоминаниям Фрэнк, обогнув медлительное такси. – Как бы я не старался, я никак не могу вспомнить тебя студентом.

– Как интересно, – почти удивился Эрик, наполовину опустошив бутылку с мутной смесью.

Вспомнивший в мельчайших подробностях обстоятельства прежней жизни пассажир со всем вниманием принялся через боковое зеркало рассматривать удаляющийся силуэт Эйфелевой башни, претенциозно утопающей в непроницаемом тумане. Желтый кабриолет выкатился за пределы 17 квартала прямо на широкий проспект, пропуская колонну броневиков с крестами периметральной гвардии, на стальных крышах которых виднелись грозные пулеметные гнезда со стрелками в белоснежных плащах и противогазах с красными линзами.

– Под граненым сапфиром ты, верно, подразумевал синий цвет? – далеко не сразу усмехнулся Фрэнк, вспомнив коллекцию галстуков одинаковых цветов, подаренных Эмилией через несколько месяцев после знакомства. Внимательный Фаренгейт также вспомнил, как перед их свадьбой пообещал надевать один из них на работу каждый день.