Пеший камикадзе. Книга вторая. Уцелевший

С оружием все было более–менее понятно – как обслужишь, так и огонь вести будешь, а с имуществом было совсем все не так просто: любому бойцу приходилось таскать на плечах массу снаряжения, с ним же воевать, а значит требовалось как можно удобнее подогнать и распределить его на себе, разложив по карманам, сумкам, подсумкам и чехлам все самое необходимое – солдату в бою лишнего имущества не надо.

Самые разные предметы должны были располагаться так, чтобы в нужный момент мгновенно оказаться под рукой – и саперы следовали его принципу: примерил, подогнал, проверил, подогнал снова.

Тогда Егор делал то же самое. То же самое делал и сейчас. Только времени сейчас требовалось больше, вот и поднимался раньше, и теперь наблюдал с края кровати, как это делают остальные, многим из которых, война была уже не по возрасту. Война всегда была уделом молодых.

– Текуев!.. Аюб!.. – громко объявил Зазиев, стоя на взлетке.

– Здесь! – крепкого вида лакец обозначил себя рукою, поднятой над головой с бородою–ширмой, как у президента Линкольна, соединившей оба виска вдоль подбородка.

– Мир тебе, брат! – ответил на отзыв, стоявший позади Зазиева, Муса и, словно его пихнули в спину направился приветственно обнимать новобранца, как это делают все кавказские мужчины, отхватив руками сразу побольше воздуха, будто держат перед собой скрученный невидимый матрац, вероятно для того, представляя, оскалился Егор, чтобы не дай бог не напутать чего и не провести, возможно, первое, что свалится на ум, какой–нибудь борцовский прием.

Зазиев только кивнул Текуеву в ответ, также громко объявив второго.

– Я, – отозвался Бис, подымаясь.

Покрутив головой, Зазиев не сразу идентифицировал в новобранце из темного угла инвалида. Бис не показался Зауру одноногим калекой, как отзывался о нем Абулайсов – вполне себе обычный, с руками и ногами, рюкзаком за спиной, поверх головы которого торчала какая–то карбоновая клюшка.

– Это еще что за радист? – посмеялся Муса, злорадствуя. – Ротный сказал: одноногий… А у этого, вроде обе… – презрительно глядел он исподлобья.

 – Что скажешь, воин? – безжалостно поинтересовался он, словно речь шла не о человеке в целом, а о босых ногах его и разбитых скисших берцах, которые под покровом ночи увели вороватые соседи по карантину.

– Ты – одноглазый, что ли? Плохо видишь? – сказал Егор с выразительным чувством, оценив ситуацию. – Или, с арифметикой у тебя хуево? – глаза Егора стали злыми, и от этого более выразительными, а лицо угловатым и недобрым.