Бог альпинизма

А поводов таковых ведь и без того имеется более, чем достаточно.

Я заплатил дорогую цену, чтобы предотвратить недоверие или, по крайней мере, дать шанс моему сообщению быть воспринятым не только скептически. Ты думаешь, почему откровения мои берут старт лишь здесь, в коробке камеры смертников? Да потому, что надеюсь: хоть место написания столь неординарного текста заставит не легкомысленно воспринять сообщающееся в нем!

Ведь мне из этой коробочки-то – не выпрыгнуть. Иначе, как на тот свет. Мне вынесенный приговор обжалованию не подлежит и записку эту можно будет прочесть лишь после того, как я стану трупом.

И ты – который сейчас читаешь – ты сообразишь, думаю, что не было мне, человеку верующему, никакого резона плести неправду. В такой-то комнате!..

А правду ли я говорил на суде? Да, её. Но только далеко не всю полностью.

Хотя вершившим тот суд рассказанного мной показалось вполне достаточно. Я даже, кажется, и разочаровал тогда несколько прокурора. Ведь он же заготовил заранее – не сомневаюсь – блистательную многоходовку, нацеленную обличить обвиняемого вопреки всем уверткам его и адвоката.

А я возьми да признайся сразу! Не дал судейскому волку явить искусство прищучивания столь опасного и – благодаря стараниям СМИ – ненавидимого широкой общественностью преступника.

Но разве это не мелочь по сравнению с тем, что не оказалось проблемы с постановлением присяжных «виновен» и приговором? Судья даже позволил себе один удивленный взгляд мне в глаза.

В котором ясно читалось: не страшно ли тебе, смертный, делать этакое признание? Ты разве совсем не в курсе, что полагается по закону тем, кто вершит подобное?

Откуда же ему знать, этому герою официозных залов: есть вещи много более страшные, нежели признать на суде вину, достойную высшей меры. ГОРАЗДО более…

Однако далеко не только подобных ему законников я изумил тогда. Моя семья, друзья, близкие – они были в шоке! Они ведь знали меня всегда как нормального, мирного, спокойного человека.

Который убивать будет разве что, если уж его совсем загнать в угол. То есть когда не оставят ему вообще никакого выбора.

Я сам себя таким знал. Даже думал, что мог бы оказаться скорее самоубийцей, чем отобравшим чужую жизнь. И это при полнейшем отсутствии склонности к суициду.

Конечно, не воображал себя кротким агнцем, который вообще не в состоянии убить ни при каких обстоятельствах.