Левый берег Стикса

К поздравлениям присоединился даже Жорик, и Диана начала подумывать, а не стоит ли ей ждать вызова в деканат и почетной грамоты в связи со столь знаменательным событием.

Только Оля Кияшко осталась совершенно равнодушной и в столовой, глядя на Диану с насмешкой, спрятанной в глубине красивых черных глаз, сказала:

– Пиздишь, мать! Голову даю на отсечение, пиздишь, как Троцкий. Если бы твой Андрюша тебя трахнул, или даже если бы он просто был, я бы это сразу увидела. Это не прыщ, не спрячешь…

– Если бы его не было, его надо было бы выдумать, – Диана понимала, что обмануть не удастся.

– Вот, вот… – закивала Кияшко. – Давай, мать, выдумывай. Хочешь быть как все?

Как все Диана быть не хотела никогда, но Ольга была права. Ее ложь позволяла ей не выделяться.

Труднее оказалось легенду поддерживать. Народ требовал подробностей, а Диана в деталях не разбиралась и боялась рассказать что-нибудь не то. Ее познания в области, которую ее мама называла «очень опасным занятием», были настолько незначительными, что любой вопрос подруг мог оказаться роковым.

Более того, к ней стали обращаться за советами, а уж тут почва стала совсем зыбкой. Только окутав свои с Андрюшей отношения туманом таинственности, Диана перевела дыхание, а через месяц, чувствуя себя автором «Человеческой комедии», она была уже не рада своей изобретательности. Герой явно старался жить своей собственной жизнью – Диана завралась. Значит, роману пора было заканчиваться. Диана сыграла трагедию, тщательно скрывая радость избавления от затянувшейся игры, и вновь все стало на круги своя.

Через неделю, в середине октября, наглющая Кияшко, явно не без умысла, познакомила ее с Костей.

В ванной Диану начало трясти. Даже зубы разболелись – так ей пришлось сжать челюсти, чтобы не разрыдаться. Но слезы все же хлынули из глаз, и она со свистом втянула в себя воздух.

Выхода не было. Возле входной двери на стуле сидел один из лукьяненковских истуканов. Квадратный, стриженный под ежик жлоб с серыми и безжизненными, как дохлые мыши, глазами.

Второй, с переломанными ушами, вытянутым вверх, словно острый конец яйца, черепом и огромными залысинами, открывающими красную себорейную кожу, занял позицию на кушетке, в дальнем конце гостиной, между двумя забранными кованой решеткой окнами.

Сам Лукьяненко, развалившись, сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Перед ним на столике из темного стекла лежали трубки двух радиотелефонов.