Провокатор

Всё снять надо, а некогда. Прибежишь переспать и забываешь.

Керосиновая лампа то и дело коптила, метался жалкий язычок пламени, потому как не сиделось то одному, то другому. Всё вскакивали, дёргались по пустякам: то для закуси харч забыли выложить, то за стаканами, хотя и уселись уже. А там у Минина самого вдруг сомнения – и темень чёртова за окном, а кургузая занавеска всё ж не закрывала, не прятала свет, и с улицы брёх собачий по ушам бьёт, да ещё муха проклятущая. Откуда?.. Зимой!.. Уже передохли все или уснули, а эта допекла занудным противным жужжанием, а главное – отчаянными бросками на стекло.

Минин всё же не усидел, вскочил, скрипнув протезом, к дверям в прихожку побежал, опять ему мерещилось.

– Да пришибёшь ты её? – взвизгнул лейтенант Квасницкий. – Все жилы вытянула.

– А то, – расстегнув китель и опустившись для удобства на корточки к низкому подоконнику, полез корявыми огромными ручищами Жмотов за занавеску.

И муха смолкла.

– Ну вот.

– А то, – Жмотов поднял лапу для обозрения, на лапище виднелось алое свежее пятнышко.

– Все они твари! – выругался с порога Минин и уже готов был подтолкнуть локтем Квасницкого. – Ты что же, писака, долго будешь мурыжить? Привык протоколы по две недели рисовать.

– Вот, – гладенький лейтенант с вылизанным пробором блеснул очками, глянул на свет последний протёртый стакан, проворно поставил его в середину стола к бутылкам водки. – Не пожалел, признаться, собственной, так сказать, вещи.

Он аккуратно сложил и спрятал за китель на груди батистовый с вышитым в углу вензельком платочек:

– А то не будешь знать, из-за чего умер. Мухи у тебя здесь, Степаныч, бациллы…

– А мы и так не будем знать, – зло хмыкнул и опустил голову капитан Минин. – Найдут с пулей в башке или с петлёй на шее, как Михеича.

– Типун тебе!..

– Ладно, – огрызнулся Минин и нырнул к столу. – А то к утру не начнём.

Был хозяин заметно на взводе, но терпимо, суетился, не похожий на себя:

– Давайте за него! Помянем бойца невидимого фронта майора госбезопасности Савелия Михеича Подымайко.

Они вытянулись, сверкнули погонами, щупленький Квасницкий даже каблуками сапог щёлкнул, по привычке качнулись друг к другу чокнуться, но опер вовремя пальцы между стаканами растопырил, глянул на обоих свирепо и опрокинул свой. С опозданием заспешили и те. Сели и молча сосредоточенно зажевали, а Минин уже дымил папироской.