Онфимка

Зато очевидно было, что вокруг совсем небольшого селения чрезвычайно медленно, но все же нарастает самый настоящий частокол – довольно мощная защита от захватчиков. Уже наросло целых три бревна, от кромки леса продвигалось к селению четвертое. Также было понятно, что ров несколькими витками выводится под течение реки, что позволит поднять в него воду и создать вокруг частокола дополнительную защиту. Года через полтора. Или два. И хоть рабочих было мало и это строительство явно растянется на много лет, но все подивились премудрости инженерной мысли, даже Онфимка, который половины не понимал.

– Мы братья! – выступили вперед Первуша с Онфимкой, как самые объективно местные, чтобы не напугать народ наверху. Они протянули вперед руки с отрытыми ладонями, показывая, что в них ничего нет, и двинулись к самому важному мужику на горе. – Мы путники, идем в Смоленск, хотели бы у вас прикупить припасы, если есть что, выставленное на продажу.

Огромный мужик посторонился, пропуская вперед тонкую девушку райской красоты, с огромными светящимися голубыми глазами и золотыми пшеничными волосами.

Губы ее были плотно сомкнуты, видно было, что какое-то горе грызет ее изнутри. Стало понятно, почему ее голос было слышно, а саму не видно – одета она была в мужские порты и рубаху, на голове шапка-валёнка – едва ли различишь среди толпы народа. Звонким, как колокольчик, голосом начала свою речь девица:

– Ну привет вам, коли вы и в самом деле с миром идете! А не вы ли, случаем, отряд Золотого Змея, о котором идет слава на сто верст кругом?

– Да, пожалуй, что и мы, – отвечая, Первуша так сильно покраснел, что на его щеках чуть кожа не загорелась.

Онфимка очень удивился – чего это он? Зато девушка усмехнулась, увидев смущение богатыря.

– Я Есеня, а это мой народ – рязанцы мы, местных краев дети – она поклонилась путникам, а за ней и все, кто был рядом. – Пойдемте, угостим вас, чем боги нас угостили сегодня.

Наши друзья отправились за молодой девушкой в едва видную за туманом деревню, а плотники продолжили свое важное дело. Деревня оказалась почти полностью сгоревшей, кругом валялись обугленные бревна, разбитые заборы, остатки дранковых и соломенных крыш. Целыми и невредимыми стояли посреди запустения лишь каменные печи – белые, цветные, разрисованные, смотрели они печально на разруху вокруг.