Калиакрия (Собрание сочинений)

Нишаджи Сулейман-эфенди обиделся и побежал жаловаться султану, требуя немедленно заточить дерзкого московита в замок Едикуль, а заодно вместе с ним всех русских купцов Абдул-Гамид министру отказал, но велел продолжать военные приготовления.

26 июля при Порте был созван большой совет в присутствии министров, высшего духовенства и военных чинов.

– Я желаю, чтобы каждый высказал свое мнение, надо ли нам воевать с Московией? – заявил Абдул-Хамид.

Еще вчера визирь, заняв у местного банкира-еврея мешок золота, щедро отсыпал его членам совета, объяснив, за что им надлежит голосовать.

Еще день ушел у Юсуфа-паши на то, чтобы склонить на свою сторону самого султана. Наконец сдался и тот. Итак, все было решено.

Утром 5 августа Яков Булгаков был снова вызван к великому визирю. Со своей свитой он дошел до Топханской пристани пешком. На берегу Яков Иванович, к своему удивлению, заметил, что вместо обычного богатого катера, его на этот раз ожидала простая 14-весельная шлюпка.

Затем, сев на коней, посол и его свита продолжили путь к дворцу султана. Там члены российской делегации были приглашены в Диван для угощения. Но как только кофе был выпит, всех присутствующих, за исключением Булгакова и переводчика, вывели. Беседа с визирем продолжалась четверть часа. Визирь потребовал уже немедленного возвращения Крыма.

– Но ведь наша опека над Крымом определена Кучук-Кайнаджирским мирным трактатом? – вежливо напомнил посол.

– Мы разрываем старый мирный трактат и требуем подписания нового! – заявил он. – Иначе мы все от семилетних детей до седых стариков пойдем воевать с вами!

– Кто же останется стеречь Константинополь и султана? – с горькой иронией отвечал посол. – Что же до пересмотра трактата, то я не уполномочен решать такие вопросы!

После этого Булгаков вышел в приемную и молча сел на софу, обхватив голову руками.

– На это Булгаков твердо отвечал:

– Нет! Этому быть не можно!

Через час посол был закован в железо, и отправлен в самую страшную турецкую тюрьму – Семибашенный замок Едикуль.

При этом великий визирь был столь самонадеян, что не посчитал нужным сделать хотя бы ничего не значивший реверанс в сторону Австрии.