Штурмовая группа. Взять Берлин!

На этот раз на связи был начальник штаба, вежливый, старого склада подполковник. Говорил он тихо, постоянно вставлял кодированные слова. Конспирация!

Узнав, что детали штурма уже обсуждены, уточнил время. Не зная, насколько точно немецкими специалистами перехватываются переговоры по рации, Ольхов коротко ответил:

– Скоро, товарищ второй.

– Конкретнее нельзя? – настаивал вежливый начштаба.

– Нельзя! – выкрикнул, теряя терпение, Ольхов. – Оставьте фрицам хоть что-нибудь для раздумья. Они и так обо всем догадываются.

– Не надо так мрачно. Почему мешок?

Василий бросил трубку и заковыристо выругался.

Ординарец Антюфеев понимающе кивнул:

– Может, сто граммов, Василий Николаевич? И перекусите немного.

Выпив из кружки разбавленного спирта, Ольхов нехотя пожевал хлеба с тушенкой. Спросил, глядя в сторону:

– Как настроение у людей?

– Лучше некуда. И хуже тоже. В общем, на нуле. Здесь полк с тяжелыми гаубицами нужен, чтобы укрепления как следует встряхнуть.

– Поэтому будем сначала башню брать. С нее прорыв поддержим.

– Башня… она как скала торчит. А если не возьмем?

– Знаешь, Николай, – вконец разозлился Ольхов. – Спасибо за сто граммов, но помолчи и дай мне отдохнуть.

Ординарец вздохнул и грустно покачал головой:

– Эх, Василий Николаевич. Не верю я, что до победы доживу. Берлин уже на горизонте, а тут этот проклятый замок-ловушка. Ешьте вы тушенку, а я автомат вам почищу и смажу.

– Куда-нибудь полезу. Да не кисни ты, Николай. Бывали и хуже переделки. Выкарабкаемся.

– Всем бы такую уверенность. А то некоторые уже письма прощальные домой пишут.

– Ну и зря. Только жен и матерей тревожить. Ты хоть этой дурью не майся.

Ординарец ничего не ответил. В удачный исход ночного боя он верил мало.

Савелий Грач был ровесником Василия Ольхова. Двадцать шесть стукнуло в марте. Оба родились в тысяча девятьсот девятнадцатом году.

Савелия жизнь крепко потрепала, впрочем, как и все то поколение. Едва не помер в двадцать первом году, когда в Поволжье начался невиданный до того мор. Неурожай, не засеянные после войны поля, вспыхнувший с новой силой тиф уносили людей сотнями тысяч.

Савелия спасло то, что мать, красивая и решительная женщина, пошла в помощницы (да и в любовницы) к хозяину мельницы.