Триптих первый: Война

А этот мочильеро наверняка уже трижды пожалел, что оказался в открытом поле. От того, видать, и решил заночевать на крыше мельницы.

Мельник с женой жались в углу, со страхом поглядывая на смуглых чужеземцев. Солдаты, меж тем, заняты были своим делом. Молчаливый Яго Мартин, сипло дыша и потирая ушибленную грудь, сходил на улицу, набрав в колодце воды, которой промывал теперь раны Паласиоса. Темный, как ночь, андалузец Керро и бесшабашный валенсианец Лино ремнями привязали пленников к одному из опорных столбов и теперь уже приглядывали себе местечко, где будут коротать остаток ночи.

– Warmte water[10 - (нидерл.) согрей воды.], – обратился к хозяйке Кортинья. Та послушно кивнула и завозилась с очагом, угли в котором едва тлели, потом взяла котелок и вышла. Вернувшись, повесила котелок над разгоравшимся камельком и встала рядом, прижавшись спиной к стене. Раненый в своем углу тихо застонал.

– Жрать охота, – сказал Керро Лопе, с хрустом почесав бородищу. Увлекшись этим процессом, он даже исхитрился поймать вошь, которую с наслаждением раздавил обкусанными черными ногтями.

– Эй, хозяйка! – не удовлетворившись этим, он снова запустил пальцы в бороду, выискивая новую жертву. – Есть что пожрать? Мы заплатим! Понимаешь?!

Хозяйка стояла недвижно, с лицом бледнее, чем полотно сорочки. Она понимала, что Керро обращается к ней, но испанского, похоже, не знала. Лопе бросил короткий взгляд на своего командира, видимо ожидая, что тот возьмет переговоры на себя, но Кортинья молчал.

– Клянусь Святым Распятием, я бы заплатил ей, – сказал Керро уже тише. – Если бы у меня было хоть что-то, я бы заплатил ей, так мне хочется есть.

– Свое жалование ты проиграл в карты, – заметил де Манайа, – и было это три месяца назад.

– Четыре, – поправил его Лопе, с хрустом раздавив еще одну вошь. – Проклятье, я уж и забыл, как выглядит профиль Его величества! И ведь я не жалуюсь и не прошу чужого! Только то, что заработал верной службой Испанской короне и Святой Католической Вере.

Лино, помолчав немного, продекламировал:

– И день за днем оборванной ватагой

Шагаем мы по Фландрии дорогам

И пустота в желудке нам в подмогу

И не заходит солнце над Испаньи стягом!

Керро в ответ только заворчал, как недовольный пес, а дон Модесто удивленно вскинул бровь.

– Чьи это строки? – спросил он. Де Манайа сделал вид, что вопроса не расслышал, с нарочитым тщанием занявшись своей сбруей.