Альбиносы

Молитва полилась быстро-быстро, как дробные переливы маленьких подзвонных колоколов. Костя представил себя у церковной звонницы и замер, вслушиваясь в сладкую мелодию родной обители. Он различал колокольные звуки по частоте и тембру, считал такты, словно в голове тикал камертон, и удивлялся ненарушаемой гармонии древних музыкальных инструментов.

Видение сгладило остроту переживания. Вздохнув взволнованной грудью, мальчишка мысленно приложился к иконе на аналое и, открыв глаза, глянул на речку сквозь пелену горечи, застилавшей взор.

– Ну, и пусть! Ну, и пусть! Ну, и пусть! – зазвучали сердечные всплески в унисон неспешным ударам речной воды.

– Кто я ей? Кто я ей? Кто я ей? – стучало сердце в берега ревности, и мальчишка начинал понимать, что он всегда было чужым для девочки с ямочками на щеках.

– Никто! Никто! Никто! – откатывались волны разочарования, растворяясь легкой рябью утихающего волнения.

Уцепившись за спасительное воспоминание о церкви, Костик зашептал слова из молебного канона ко Пресвятой Богородице, который поется в душевной скорби:

– Одержим напастьми, к тебе прибегаю, спасения иский, о, Мати Слова!

Раньше он не придавал значения смыслу канону: молитва как молитва. Но теперь, в личной душевной непогоде, слова открывали свой тайный смысл и звали погрузиться в спасительную глубину правды Божьего слова, которую вещает церковь скорбящей душе.

– От тяжких и лютых спаси мя!… – повторял и повторял подросток, пока не почувствовал, что отчаянная просьба рассеивает тучи в душе, возвращая ясность в разум и чувства.

Костя остался в обществе Барби. Девочка что-то напевала и ползала по пледу, собирая остатки угощения и разбросанную посуду. Она изгибалась, то и дело вращая руками и ногами, изображая стриптизершу, и искоса поглядывала на парня.

Костя продолжал сидеть, обхватив колени руками, и не обращал внимания на старания Барби. Он все еще готов был броситься за Лизой, чтобы вырвать ее из лап Стерлинга. Даже представлял себе их драку. Но ни руки, ни ноги не слушались. Отрезвленный молитвою разум давил на чувства, как тормоз давит на колеса, не давая шелохнуться: – Это глупость! Это и есть «одержим напастьми…» – четко диктовал он.