Огнев лог

Эти бедолаги носили забавное хлёсткое наименование, отдающее политикой и чёрным юмором – «леваки».

Плохо выбритый, толстый похмельный санитар в бледно-зелёной застиранной униформе «обслуживал» Георгия в приёмном покое. Сумку вновь прибывшего он вывернул на стол, дабы подвергнуть доскональной ревизии. Вещи оказались добротными, не слишком ношеными, а порой и вовсе импортными.

Глаза небритого медработника, заплывшие от перманентных возлияний, загорелись задорной жадностью. Немедленно он принялся прикидывать на себя вещи нового пациента – сначала свитер, потом джинсы, и возбуждённо при этом приговаривал:

– Опаньки! А ведь это зараз уси мои наикращи размерчики[8 - Зараз уси мои наикращи размерчики (суржик, украинизированный сленг) – здесь все мои лучшие размерчики.

– Ма-а-ма Щвета! Там ма-а-ма Щвета!

Неуклюже переваливаясь, он по-медвежьи побежал вперёд.

Распахнув ближайшую дверь, Гоша ввалился в помещение. Ярко освещенная комната оказалась так затуманена желтоватым папиросным дымом, что хоть топор вешай. За столом, покрытым вытертой больничной клеёнкой, восседали трое разновозрастных молодцов. На столе красовался нормальный пролетарский натюрморт: три стакана, пивные бутылки, початая поллитровка и грубо порезанные куски колбасы. В руках мужчины держали игральные карты с засаленными голыми девками.

– Де ма-а-ма Щвета? Де? – запыхавшись от бега, заблажил слабоумный.

– Отож! Нарисовался, хрен сотрёшь! – отреагировал тощий и жилистый в несвежей майке.

Его руки и плечи были сплошь расписаны синими тюремными наколками. Щурясь от лезущего в глаза едкого дыма, расписной перекатил из одного угла рта в другой характерно сплющенную беломорину, и смачно шлёпнул на стол игральную карту с пышнозадой Коломбиной.

– Вот те и мама Щвета! – осклабился прочифиренными чёрными зубами зэка явно бывший сиделец.

Гоша услышал эти слова – и как мог, отреагировал на них. Он принялся метаться по комнате в поисках матери. Толкнул стол случайно, опрокинул бутылки. Пиво- водочная лужица мгновенно растеклась и мерзко намочила колоду карт со срамными девицами.

– Батон! – взревел молодой, лет двадцати пяти, парень, обращаясь к растерявшемуся толстяку. Его тонкогубое, носатое лицо побелело от праведного гнева.