Инсула

В тишине, без аккомпанемента, Цицерон продолжил, обращаясь к Рылееву, а не к Мими, возле которой стоял:

– Забавно, я бы даже сказал, комично, что именно дураки всегда оказываются на всех ключевых позициях. Ну, титульная нация – понятно. Если умный русский пытается встать на ключевую позицию, тут же прибегают двадцать дураков, крича «Больно умный нашелся!» Такая традиция, старая. А меньшинства? Взять хотя бы евреев. Почему, если еврей начальник, то непременно дурак? И почему умным евреям это не обидно? Про хачей я уж и не говорю, у них, то есть, у нас – стандартная пропорция – чем больше власти, тем меньше ума, так было всегда.

Рылеев обменялся приветственными кивками с госпожой Дашковой (он ей нравился, и она оторвалась ради этого от журнала) и помахал рукой Либерманам. Светлана холодно кивнула, а Вадик мрачно поднял брови, давая Рылееву понять, что супруга уже успела закатить ему сегодня скандал, возможно даже не один, и ему очень скоро придется ее задушить, поскольку выхода нет.

Мими с Марком Твеном в руке смотрела на Цицерона удивленно.

Он пожал плечами и снова присоединился к Рылееву у рояля. Рылеев возразил:

– Но вот, к примеру, я – начальник.

– И что же?

– Ну, все-таки.

– Ты хочешь сказать, что ты не дурак? Нет, по сравнению, скажем, с Вадиком, ты может и не совсем дурак. Впрочем, не знаю. Это не важно. – Цицерон понизил голос и заговорил твердо: – Никуда я отсюда не съеду. Ты, Рылеев, не представляешь себе, что мне пришлось пережить, чтобы получить уютный уголок в этом дурацком аквариуме.

Я апеллировал к родовым чувством хачей, давил на остатнее чувство вины русского чиновника – сказал ему, что хотя бы один хачара должен же жить в здании, если просится, иначе неприлично. Я закидал взятками целый взвод каких-то самодовольных застройщиков; мне пришлось упоминать историческую русскую терпимость по отношению к хачам, и прочая, и прочая, унижаясь, кривя душой, дабы получить место в списке. Заодно и тебя с Вадиком, кретинов безмозглых, в список пристроить. Вадик очень просился, у него совершенно нет вкуса, а ты не просился, но ты … хмм…

– А я – русский, – подсказал Рылеев.

– Именно. Должен же быть в здании хоть один исконно русский мужик, а то ведь разговоров не оберешься. А у меня клиентура.

Он снова, продолжая говорить, отошел от рояля и направился к госпоже Дашковой, которая начинала клевать носом и журнал – вот-вот выпадет из рук.

– Стоила ли игра свеч? – риторически спросил Цицерон, обращаясь все так же к Рылееву.