Послание к Карине

Послание к Карине

Анастасия Юрьевна Охотина

Карина – девушка, проживающая серые тоскливые будни в старой хрущевке. Ее дни похожи один на другой, жизнь кажется такой же серой и совершенно безвкусной, пока однажды ей не приходит письмо…

Анастасия Охотина

Послание к Карине

Замерзшие пальцы коснулись железных кнопок кодового замка. Приложив усилие, я открыла тяжелую железную дверь старенькой хрущевки.

В подъезде, как обычно, темно и привычно пахнет сыростью. Лифт в доме отсутствует, зато в нескольких шагах от входной двери располагается старая лестница с облупившейся краской на перилах.

Моя черная стеганая куртка насквозь мокрая от октябрьского ливня. Я снимаю капюшон и дышу на холодные ладони, тру их друг о друга, стараясь согреть, но это не помогает.

Делаю над собой усилие, чтобы снова шагнуть на эту старую лестницу. Она напоминает мне мою жизнь, поэтому я ненавижу ее и всякий раз с презрением сдираю ногтями краску с перил, когда поднимаюсь вверх.

Моя жизнь – усталое движение вверх по старой разрушенной лестнице, где в точке прибытия меня не ждет совершенно ничего.

У почтовых ящиков на третьем этаже копается пожилой мужчина – сосед, живущий прямо подо мной. Тот еще мерзкий старикашка.

– Молодежь! Вечно у вас лица недовольные! – мгновенно реагирует на меня дед, как бык на красную тряпку.

– А чему радоваться-то? – огрызаюсь я, демонстративно доставая из кармана телефон и утыкаясь в экран.

– И волосы-то все себе обкорнала, совсем как пацан! – не унимается старик и ворчит мне вслед.

И какое ему дело до пары сантиметров мокрых от дождя волос, оставшихся от моей густой шевелюры?

Я быстро поднялась на четвертый этаж, громко звякнула ключами и наконец осталась в тишине. В своей звенящей тишине, давящей на уши в те несколько секунд, когда ты входишь с шумной улицы в полное безмолвие.

Включив свет и бросив на пол сумку, я скинула мокрую куртку, сапоги и пошла в ванну, желая смыть с себя очередной, похожий один на другой, серый день.

Раздевшись, я ненадолго остановилась у зеркала, рассматривая свою короткую «пацанскую стрижку».

Зачем я смотрела на себя снова и снова? Зачем всматривалась в свои серые глаза? Такие же серые как небо, под которым я жила, и дни, которые я проживала. Что я хотела увидеть в них?

Однушка, которую я снимала была обклеена монотонными белыми обоями, пожелтевшими от старости. Я могла бы сделать ремонт, но мне не хотелось ничего делать.